Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Дмитрий Борисович Кедрин

Дмитрий Борисович Кедрин (1907-1945)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Ад

    Недобрый дух повел меня,
    Уже лежавшего в могиле,
    В страну подземного огня,
    Которой Данте вел Вергилий.
    
    Из первого в девятый круг
    Моя душа была ведома -
    Где жадный поп и лживый друг
    И скотоложец из Содома.
    
    Я видел гарпий в том леске,
    Над тем узилищем, откуда
    В нечеловеческой тоске
    Бежал обугленный Иуда.
    
    Колодезь ледяной без дна,
    Где день за днем и год за годом,
    Как ось земная, Сатана
    Простерт от нас до антиподов.
    
    Я грешников увидел всех -
    Их пламя жжет и влага дразнит,
    Но каждому из них за грех
    Вменялась боль одной лишь казни.
    
    "Где мне остаться?" - я спросил
    Ведущего по адским стогнам.
    И он ответил: "Волей сил
    По всем кругам ты будешь прогнан".


    1934

    Аленушка

    Стойбище осеннего тумана,
    Вотчина ночного соловья,
    Тихая царевна Несмеяна -
    Родина неяркая моя!
    
    Знаю, что не раз лихая сила
    У глухой околицы в лесу
    Ножичек сапожный заносила
    На твою нетленную красу.
    
    Только всё ты вынесла и снова
    За раздольем нив, где зреет рожь,
    На пеньке у омута лесного
    Песенку Аленушки поешь...
    
    Я бродил бы тридцать лет по свету,
    А к тебе вернулся б умирать,
    Потому что в детстве песню эту,
    Знать, и надо мной певала мать!


    9 октября 1942

    Архимед

    Нет, не всегда смешон и узок
    Мудрец, глухой к делам земли:
    Уже на рейде в Сиракузах
    Стояли римлян корабли.
          
    Над математиком курчавым
    Солдат занес короткий нож,
    А он на отмели песчаной
    Окружность вписывал в чертеж.
          
    Ах, если б смерть - лихую гостью -
    Мне так же встретить повезло,
    Как Архимед, чертивший тростью
    В минуту гибели - число!


    5 декабря 1941

    Афродита

    Протирая лорнеты,
    Туристы блуждают, глазея
    На безруких богинь,
    На героев, поднявших щиты.
    Мы проходим втроем
    По античному залу музея:
    Я, пришедший взглянуть.
    Старичок завсегдатай
    И ты.
    Ты работала смену
    И прямо сюда от вальцовки.
    Ты домой не зашла,
    Приодеться тебе не пришлось.
    И глядит из-под фартука
    Краешек синей спецовки,
    Из-под красной косынки -
    Сверкающий клубень волос.
    Ты ступаешь чуть слышно,
    Ты смотришь, немножко робея,
    На собранье богов
    Под стволами коринфских колонн.
    Закатившая очи,
    Привычно скорбит Ниобея,
    Горделиво взглянувший,
    Пленяет тебя Аполлон.
    
    Завсегдатай шалеет.
    Его ослепляет Даная.
    Он молитвенно стих
    И лепечет, роняя пенсне:
    "О небесная прелесть!
    Ответь, красота неземная,
    Кто прозрел твои формы
    В ночном ослепительном сне?"
    Он не прочь бы пощупать
    Округлость божественных ляжек,
    Взгромоздившись к бессмертной
    На тесный ее пьедестал.
    И в большую тетрадь
    Вдохновенный его карандашик
    Те заносит восторги,
    Которые он испытал.
    "Молодой человек! -
    Поучительно,
    С желчным присвистом,
    Проповедует он, -
    Верьте мне,
    Я гожусь вам в отцы:
    Оскудело искусство!
    Покуда оно было чистым,
    Нас божественной радостью
    Щедро дарили творцы".
    "Уходи, паралитик!
    Что знаешь ты,
    Нищий и серый?
    Может быть, для Мадонны
    Натурой служила швея.
    Поищи твое небо
    В склерозных распятьях Дюрера,
    В недоносках Джиотто,
    В гнилых откровеньях Гойя".
    Дорогая, не верь!
    Если б эти кастраты, стеная,
    Создавали ее,
    Красота бы давно умерла.
    Красоту создает
    Трижды плотская,
    Трижды земная
    Пепелящая страсть,
    Раскаленное зренье орла.
    Посмотри:
    Все богини,
    Которые, больше не споря,
    Населяют Олимп,
    Очутившийся на Моховой,
    Родились в городках
    У лазурного теплого моря,
    И - спроси их -
    Любая
    Была в свое время живой.
    Хлопотали они
    Над кругами овечьего сыра,
    Пряли тонкую шерсть,
    Пели песни,
    Стелили постель...
    Это жен и любовниц
    В сварливых властительниц мира
    Превращает Скопас,
    Переделывает Пракситель.
    
    Красота не угасла!
    Гляди, как спокойно и прямо
    Выступал гладиатор,
    Как диск заносил Дискобол.
    Я встречал эти мускулы
    На стадионе "Динамо",
    Я в тебе, мое чудо,
    Мою Афродиту нашел.
    Оттого на тебя
    (Ты уже покосилась сердито)
    Неотвязно гляжу,
    Неотступно хожу по следам.
    Я тебя, моя радость,
    Живая моя Афродита, -
    Да простят меня боги! -
    За их красоту не отдам.
    Ты глядишь на них, милая,
    Трогаешь их, дорогая,
    Я хожу тебе вслед
    И причудливой тешусь игрой:
    Ты, я думаю молча,
    На цоколе стройном, нагая,
    Рядом с пеннорожденной
    Казалась бы младшей сестрой,
    Так румянец твой жарок,
    Так губы свежи твои нынче,
    Лебединая шея
    Так снежно бела и стройна,
    Что когда бы в Милане
    Тебя он увидел бы - Винчи, -
    Ты второй Джиокондой
    Сияла бы нам с полотна!
    Между тем ты не слепок,
    Ты - сверстница мне,
    Ты - живая.
    Ходишь в стоптанных туфлях.
    Я родинку видел твою.
    Что ж, сердись или нет,
    А тебя, проводив до трамвая,
    Я беру тебя в песню,
    Мечту из тебя создаю.
    Темнокудрый юнец
    По расплывчатым контурам линий
    Всю тебя воссоздаст
    И вздохнет о тебе горячо.
    Он полюбит твой профиль,
    И взор твой студеный и синий,
    И сквозь легкую ткань
    Золотое в загаре плечо.
    
    Вечен ток вдохновенья!
    И так, не смолкая, гудит он
    Острым творческим пламенем
    Тысячелетья, кажись.
    Так из солнечной пены
    Встает и встает Афродита,
    Пены вольного моря,
    Которому прозвище -
    Жизнь.


    1931

    Бабка Мариула

    После ночи пьяного разгула
    Я пошел к Проклятому ручью,
    Чтоб цыганка бабка Мариула
    Мне вернула молодость мою.
    
    Бабка курит трубочку из глины,
    Над болотом вьются комары,
    А внизу горят среди долины
    Кочевого табора костры.
    
    Черный пес, мне под ноги бросаясь,
    Завизжал пронзительно и зло...
    Молвит бабка: "Знаю все, красавец,
    Что тебя к старухе привело!
    
    Не скупись да рублик мне отщелкай,
    И, как пыль за ветром, за тобой
    Побежит красотка с рыжей челкой,
    С пятнышком родимым над губой!"
    
    Я ответил: "Толку в этом мало!"
    Робок я, да и не те года..."
    В небесах качнулась и упала
    За лесок падучая звезда.
    
    "Я сидел, - сказал я, - на вокзалах,
    Ездил я в далекие края.
    Ни одна душа мне не сказала,
    Где упала молодость моя!
    
    Ты наводишь порчу жабьим зубом,
    Клады рыть указываешь путь.
    Может, юность, что идет на убыль,
    Как-нибудь поможешь мне вернуть?"
    
    Отвечала бабка Мариула:
    "Не возьмусь за это даже я!
    Где звезда падучая мелькнула,
    Там упала молодость твоя!"


    1 июня 1941

    Бабье лето

    Наступило бабье лето -
    Дни прощального тепла.
    Поздним солнцем отогрета,
    В щелке муха ожила.
          
    Солнце! Что на свете краше
    После зябкого денька?..
    Паутинок легких пряжа
    Обвилась вокруг сучка.
          
    Завтра хлынет дождик быстрый,
    Тучей солнце заслоня.
    Паутинкам серебристым
    Жить осталось два-три дня.
          
    Сжалься, осень! Дай нам света!
    Защити от зимней тьмы!
    Пожалей нас, бабье лето:
    Паутинки эти - мы.


    4 октября 1941

    Беседа

    На улице пляшет дождик. Там тихо, темно и сыро.
    Присядем у нашей печки и мирно поговорим.
    Конечно, с ребенком трудно. Конечно, мала квартира.
    Конечно, будущим летом ты вряд ли поедешь в Крым.
    
    Еще тошноты и пятен даже в помине нету,
    Твой пояс, как прежде, узок, хоть в зеркало посмотри!
    Но ты по неуловимым, по тайным женским приметам
    Испуганно догадалась, что у тебя внутри.
    
    Не скоро будить он станет тебя своим плачем тонким
    И розовый круглый ротик испачкает молоком.
    Нет, глубоко под сердцем, в твоих золотых потемках
    Не жизнь, а лишь завязь жизни завязана узелком.
    
    И вот ты бежишь в тревоге прямо к гомеопату.
    Он лыс, как головка сыра, и нос у него в угрях,
    Глаза у него навыкат и борода лопатой.
    Он очень ученый дядя - и все-таки он дурак!
    
    Как он самодовольно пророчит тебе победу!
    Пятнадцать прозрачных капель он в склянку твою
     нальет.
    "Пять капель перед обедом, пять капель после обеда -
    И все как рукой снимает! Пляшите опять фокстрот!"
    
    Так, значит, сын не увидит, как флаг над Советом
    вьется?
    Как в школе Первого мая ребята пляшут гурьбой?
    Послушай, а что ты скажешь, если он будет Моцарт,
    Этот не живший мальчик, вытравленный тобой?
    
    Послушай, а если ночью вдруг он тебе приснится,
    Приснится и так заплачет, что вся захолонешь ты,
    Что жалко взмахнут в испуге подкрашенные ресницы
    И волосы разовьются, старательно завиты,
    
    Что хлынут горькие слезы и начисто смоют краску,
    Хорошую, прочную краску с темных твоих ресниц?..
    Помнишь, ведь мы читали, как в старой английской
      сказке
    К охотнику приходили души убитых птиц.
    
    А вдруг, несмотря на капли мудрых гомеопатов,
    Непрошеной новой жизни не оборвется нить!
    Как ты его поцелуешь? Забудешь ли, что когда-то
    Этою же рукою старалась его убить?
    
    Кудрявых волос, как прежде, туман золотой клубится,
    Глазок исподлобья смотрит лукавый и голубой.
    Пускай за это не судят, но тот, кто убил, - убийца.
    Скажу тебе правду: ночью мне страшно вдвоем с тобой!


    1937

    Бессмертие

    Кем я был? Могильною травою?
    Хрупкой галькою береговою?
    Круглобоким облачком над бездной?
    Ноздреватою рудой железной?
    
    Та трава могильная сначала
    Ветерок дыханием встречала,
    Тучка плакала слезою длинной,
    Пролетая над родной долиной.
    
    И когда я говорю стихами -
    От кого в них голос и дыханье?
    Этот голос - от прабабки-тучи,
    Эти вздохи - от травы горючей!
    
    Кем я буду? Комом серой глины?
    Белым камнем посреди долины?
    Струйкой, что не устает катиться?
    Перышком в крыле у певчей птицы?
    
    Кем бы я ни стал и кем бы ни был -
    Вечен мир под этим вечным небом:
    Если стану я водой зеленой -
    Зазвенит она одушевленно,
    
    Если буду я густой травою -
    Побежит она волной живою.
    В мире все бессмертно: даже гнилость.
    Отчего же людям смерть приснилась?


    1938

    Бог

    Скоро-скоро, в желтый час заката,
    Лишь погаснет неба бирюза,
    Я закрою жадные когда-то,
    А теперь - усталые глаза.
          
    И когда я стану перед богом,
    Я скажу без трепета ему:
    "Знаешь, боже, зла я делал много,
    А добра, должно быть, никому.
          
    Но смешно попасть мне к черту в руки,
    Чтобы он сварил меня в котле:
    Нет в аду такой кромешной муки,
    Что б не знал я горше - на земле!"


    10 июля 1942

    Бродяга

    Есть у каждого бродяги
    Сундучок воспоминаний.
    Пусть не верует бродяга
    И ни в птичий грай, ни в чох, -
    Ни на призраки богатства
    В тихом обмороке сна, ни
    На вино не променяет
    Он заветный сундучок.
    
    Там за дружбою слежалой,
    Под враждою закоптелой,
    Между чувств, что стали трухлой
    Связкой высохших грибов, -
    Перевязана тесемкой
    И в газете пожелтелой,
    Как мышонок, притаилась
    Неуклюжая любовь.
    
    Если якорь брига выбран,
    В кабачке распита брага,
    Ставни синие забиты
    Навсегда в родном дому, -
    Уплывая, все раздарит
    Собутыльникам бродяга,
    Только этот желтый сверток
    Не покажет никому...
    
    Будет день: в борты, как в щеки,
    Оплеухи волн забьют - и
    "Все наверх! - засвищет боцман. -
    К нам идет девятый вал!"
    Перед тем как твердо выйти
    В шторм из маленькой каюты,
    Развернет бродяга сверток,
    Мокрый ворот разорвав.
    
    И когда вода раздавит
    В трюме крепкие бочонки,
    Он увидит, погружаясь
    В атлантическую тьму:
    Тонколицая колдунья,
    Большеглазая девчонка
    С фотографии грошовой
    Улыбается ему.


    1934

    * * *

    Бывало, в детстве я в чулан залезу,
    Где сладко пахнет редькою в меду,
    И в сундучке, окованном железом,
    Рабочий ящик бабушки найду.
    В нем был тяжелый запах нафталина
    И множество диковинных вещиц:
    Старинный веер из хвоста павлина,
    Две сотни пуговиц и связка спиц.
    Я там нашел пластинку граммофона,
    Что, видно, модной некогда была,
    И крестик кипарисовый с Афона,
    Что, верно, приживалка привезла.
    Я там нашел кавказский пояс узкий,
    Кольцо, бумаги пожелтевшей десть,
    Письмо, написанное по-французски,
    Которое я не сумел прочесть.
    И в уголку нашел за ними следом
    Колоду бархатных венгерских карт,
    Наверное, отобранных у деда:
    Его губили щедрость и азарт.
    Я там нашел мундштук, зашитый в замшу,
    На нем искусно вырезан медведь.
    Судьба превратна: дед скончался раньше,
    Чем тот мундштук успел порозоветь.
    Кольцо с дешевым камушком - для няни,
    Таблетки для приема перед сном,
    Искусственные зубы, что в стакане
    Покоились на столике ночном.
    Два вышитые бисером кисета,
    Гравюр старинных желтые листы,
    Китовый ус из старого корсета, -
    Покойница стыдилась полноты.
    Тетрадка поварских рецептов старых,
    Как печь фриштык, как сдобрить калачи,
    И лентой перевязанный огарок
    Ее венчальной свадебной свечи.
    Да в уголку за этою тетрадкой
    Нечаянно наткнуться мне пришлось
    На бережно завернутую прядку
    Кудрявых детских золотых волос.
    Что говорить, - неважное наследство,
    Кому он нужен, этот вздор смешной?
    Но чья-то жизнь - от дней златого детства
    До старости прошла передо мной.
    И в сердце нету места укоризне,
    И замирает на губах укор:
    Пройдет полвека - и от нашей жизни
    Останется такой же пестрый сор!


    1945

    * * *

    Был слеп Гомер, и глух Бетховен,
    И Демосфен косноязык.
    Но кто поднялся с ними вровень,
    Кто к музам, как они, привык?
    Так что ж педант, насупясь, пишет,
    Что творчество лишь тем дано,
    Кто остро видит, тонко слышит,
    Умеет говорить красно?
    Иль им, не озаренным духом,
    Один закон всего знаком -
    Творить со слишком тонким слухом
    И слишком длинным языком?..
    . . . . . . . . . . . . . . . . .


    1944

    В зимний вечер

    В тайге, в болотах, вдалеке,
    На голубой Амгунь-реке
    Поселок Керби мирно спит,
    Сугробы месяц серебрит.
    Скажи: давно ли вся страна
    Узнала эти имена?
    Ту осень не забудем мы.
    Туман. Предчувствие зимы.
    И первых заморозков лед
    И утром проводы в полет
    Троих отважных дочерей
    Великой родины моей.
    Мы будем помнить эти дни,
    Когда не знали мы о них,
    И плыл на розыски в полет
    За самолетом самолет.
    И жгли костры плотовщики
    На берегах Амгунь-реки,
    И шел в обход охотник тот,
    Что векшу в глаз дробинкой бьет.
    Тайга... Лишайники... Вода...
    Но все в порядке. Ведь когда
    Сто семьдесят мильонов их,
    Друзей и родичей твоих, -
    Они обшарят там и тут
    Всю землю и тебя найдут!
    В свинцовых глазках пряча злость,
    К ним шел медведь - незваный гость,
    Лишь три патрона в кобуре,
    И что за вкус в сырой коре?
    Замел полянку ту снежок,
    Куда Раскова свой прыжок
    Направила. Ольшаник тот,
    Где Осипенко самолет
    Остановила, нынче тут
    Мороз. Потрескивает куст.
    Кругом болото разлилось.
    Тут бурый мишка, частый гость,
    Разрыв сердито мерзлый мох,
    Находит... меховой сапог.
    Мы вспоминаем их полет,
    А Гризодубова поет
    Под лампой светлою в тени:
    - Вздохни, Соколик, и засни!
    Спит вся Москва. И вдалеке,
    На голубой Амгунь-реке,
    Поселок Керби мирно спит,
    Сугробы месяц серебрит...


    1938

    В парке

    Старинной купаленки шаткий настил,
    Бродя у пруда, я ногою потрогал.
    Под этими липами Пушкин грустил,
    На этой скамеечке сиживал Гоголь.
          
    У корней осин показались грибы,
    Сентябрьское солнышко греет нежарко,
    Далекий раскат орудийной стрельбы
    Доносится до подмосковного парка.
          
    Не смерть ли меня окликает, грозя
    Вот-вот навалиться на узкие плечи?
    Где близкие наши и наши друзья?
    Иных уже нет, а другие далече!..
          
    Свистят снегири. Им еще незнаком
    Раскатистый гул, отдаленный и слабый.
    Наверно, им кажется, будто вальком
    Белье выбивают на озере бабы.
          
    Мы ж знаем, что жизнь нашу держит в руках
    Слепая судьба и что жребий наш выпал...
    Стареющий юноша в толстых очках
    Один загляделся на вечные липы.


    3 ноября 1941

    Вино

    Слышал я сызмала: ходят вдвоем
    Горькое горюшко с горьким вином.
    Как же им, горьким, вдвоем не идти,
    Коль у обоих кривые пути?
    Горькое горюшко тянет на дно,
    Голову горькое кружит вино...
    Что ж! Позабудем тоску и запьем
    Горькое горюшко горьким вином!
    Странное дело: уму вопреки
    Горькие врозь, они вместе - сладки.


    1937

    Ворон

    В сизых тучках
    Солнце золотится -
    Точно рдеет
    Уголек в золе...
    Люди говорят,
    Что ворон-птица
    Сотни лет
    Кочует по земле.
    
    В зимний вечер
    В роще подмосковной,
    Неподвижен
    И как перст один,
    На зеленой
    Кровельке церковной
    Он сидит,
    Хохлатый нелюдим.
    
    Есть в его
    Насупленном покое
    Безразличье
    Долгого пути!
    В нем таится
    Что-то колдовское,
    Вечное,
    Бессмертное почти!
    
    "Отгадай-ка, -
    Молвит он, -
    Который
    Век на белом свете
    Я живу?
    Я видал,
    Как вел Стефан Баторий
    Гордое шляхетство
    На Москву.
    
    Города
    Лежали бездыханно
    На полях
    Поруганной земли...
    Я видал,
    Как орды Чингисхана
    Через этот бор
    С востока шли.
    
    В этот лес
    Французов
    Утром хмурым
    Завела
    Недобрая стезя,
    И глядел на них я,
    Сыто щуря,
    Желтые
    Ленивые глаза.
    
    Я потом
    Из темной чащи слышал,
    Как они бежали второпях,
    И свивали полевые мыши
    Гнезда
    В их безглазых черепах.
    
    Тот же месяц
    Плыл над синим бором,
    И закат горел,
    Как ярый воск.
    И у всех у них
    Я, старый ворон,
    Из костей
    Клевал соленый мозг!"
    
    Так и немцы:
    Рвутся стаей хищной,
    А промчится год -
    Глядишь,
    Их нет...
    Черной птице
    Надо много пищи,
    Чтоб прожить на свете
    Сотни лет.


    Декабрь 1941

    Воспоминания о Крыме

    Не ночь, не звезды, не морская пена, -
    Нет, в памяти доныне, как живой,
    Мышастый ослик шествует степенно
    По раскаленной крымской мостовой.
    
    Давно смирен его упрямый норов:
    Автомобиль прижал его к стене,
    И рдеет горка спелых помидоров
    В худой плетенке на его спине.
    
    А впереди, слегка раскос и черен,
    В одних штанишках, рваных на заду,
    Бритоголовый толстый татарчонок,
    Спеша, ведет осленка в поводу.
    
    Между домов поблескивает море,
    Слепя горячей синькою глаза.
    На каменном побеленном заборе
    Гуляет бородатая коза.
    
    Песок внизу каймою пены вышит,
    Алмазом блещет мокрое весло,
    И валуны лежат на низких крышах,
    Чтоб в море крыши ветром не снесло.
    
    А татарчонку хочется напиться.
    Что Крым ему во всей его красе?
    И круглый след ослиного копытца
    Оттиснут на асфальтовом шоссе.


    1943

    * * *

    Вот и вечер жизни. Поздний вечер.
    Холодно и нет огня в дому.
    Лампа догорела. Больше нечем
    Разогнать сгустившуюся тьму.
          
    Луч рассвета, глянь в мое оконце!
    Ангел ночи! Пощади меня:
    Я хочу еще раз видеть солнце -
    Солнце первой половины Дня!


    30 апреля 1943

    * * *

    Все мне мерещится поле с гречихою,
    В маленьком доме сирень на окне,
    Ясное-ясное, тихое-тихое
    Летнее утро мерещится мне.
    
    Мне вспоминается кляча чубарая,
    Аист на крыше, скирды на гумне,
    Темная-темная, старая-старая
    Церковка наша мерещится мне.
    
    Чудится мне, будто песню печальную
    Мать надо мною поет в полусне,
    Узкая-узкая, дальняя-дальняя
    В поле дорога мерещится мне.
    
    Где ж этот дом с оторвавшейся ставнею,
    Комната с пестрым ковром на стене?
    Милое-милое, давнее-давнее
    Детство мое вспоминается мне.


    13 мая 1945

    Гибель Балабоя

    В порванной кубанке, небритый, рябой,
    Ходит по Берлину Василь Балабой.
    У Васьки на сердце серебряный хрестик,
    Бо Васька - герой Ледяного Похода.
    А только - пошли вы с тым хрестиком вместе к...
    То есть, извиняюсь... Дождик... Погода...
    Шапка у пуху. Сапоги у глине.
    Пожалиться некому, - разговорчик детский!
    Мало ль этой Людки у том у Берлине?
    И ведь каждая тварь говорит по-немецки!
    Отшумел ты, Вася! Труба нам с тобой!
    Блин с тебя, любезный Василь Балабой!
    Ты ли пановал малярийной Кубанью,
    Чуб носил до губ, сапоги до бедра?..
    Молодость проел ты и ряшку кабанью,
    Ту, что нагулял на харчах у Шкура!..
    Всякому понятно, что щука в пруде
    Чувствует себя, как рыба в воде!
    Перышко возьми да на счетах подбей-ка:
    Что ж тебе осталось? Подводит бока...
    Трубка-носогрейка да бритва-самобрейка,
    То есть - молочко от рябого бычка...
    В порванной кубанке, небритый, рябой,
    Тощий и в растерзанном виде,
    Шляясь по Берлину, Василь Балабой
    Зашел к атаману Гниде.
    Ходит она, гнида, в малиновых штанах,
    Грудь у ей, у гниды, уся в орденах,
    Ментик на гниде с выпушкой.
    Кушают они с лапушкой.
    Вытерла усы от блинов от пшеничных:
    "Кто его впустил, такую ворону? -
    Масло облизала. - Пройдите, станичник!
    Я уже пожертвовал, В церковь. Крону..." -
    Злость его взяла, не хватило ли сил
    (Он ведь пер на Орел, с-под Царицына драпал),
    Голова ль закружилась, а только Василь
    Шапку скинул, завыл, опрокинулся на пол:
    "За ваши за души, за эти гроши
    Клинком оглоушен я, пулей прошит.
    Вы гребли в сундуки серебро и меха,
    Запаскудили совесть и душу сожгли мою!..
    Для чего под Ростовом я клал потроха
    За твою за Единую да Неделимую?!"
    Взял Балабоя денщик-текинец,
    Дал натощак Балабою гостинец,
    Сел Балабой между лип на бульваре,
    Возле плевательниц на Фридрихштрассе...
    Скрипка мяукает где-то в баре,
    Молодость вспомнилась... Скучно, Вася!..
    Так-то. Людям - хресты и медали,
    А нам, медведям, ничего не дали!
    Варька, прощай! Я дарил тебе мыло.
    Ты, чай, поешь на морском берегу:
    "Девять я любила, восемь разлюбила,
    Одного позабыть не могу!.."
    За что же? За удаль ночного погрома?
    За хмель? За каемку погона?..
    Ерема, Ерема, сидел бы ты дома,
    Точил бы свои веретена!


    1931

    Глухарь

    Выдь на зорьке и ступай на север
    По болотам, камушкам и мхам.
    Распустив хвоста колючий веер,
    На сосне красуется глухарь.
    
    Тонкий дух весенней благодати,
    Свет звезды - как первая слеза...
    И глухарь, кудесник бородатый,
    Закрывает желтые глаза.
    
    Из дремотных облаков исторгла
    Яркий блеск холодная заря,
    И звенит, чумная от восторга,
    Зоревая песня глухаря.
    
    Счастлив тем, что чувствует и дышит,
    Красотой восхода упоен, -
    Ничего не видит и не слышит,
    Ничего не замечает он!
    
    Он поет листву купав болотных,
    Паутинку, белку и зарю,
    И в упор подкравшийся охотник
    Из берданки бьет по глухарю...
    
    Может, так же в счастья день желанный,
    В час, когда я буду петь, горя,
    И в меня ударит смерть нежданно,
    Как его дробинка - в глухаря.


    1938

    Глухота

    Война бетховенским пером
    Чудовищные ноты пишет.
    Ее октав железный гром
    Мертвец в гробу - и тот услышит!
    
    Но что за уши мне даны?
    Оглохший в громе этих схваток,
    Из всей симфонии войны
    Я слышу только плач солдаток.


    2 сентября 1941

    Горбун и поп

    В честном храме опосля обедни,
    Каждый день твердя одно и то ж,
    Распинался толстый проповедник:
    До чего, мол, божий мир хорош!
    Хорошо, мол, бедным и богатым,
    Рыбкам, птичкам в небе голубом!..
    Тут и подошел к нему горбатый
    Высохший урод с плешивым лбом.
    Он сказал ему как можно кротче:
    "Полно, батя! Далеко зашел!
    Ты, мол, на меня взглянувши, отче,
    Молви: все ли в мире хорошо?
    Я-де в нем из самых из последних.
    Жизнь моя пропала ни за грош!"
    - "Не ропщи! - ответил проповедник. -
    Для горбатого и ты хорош".


    1937

    Грибоедов

    Помыкает Паскевич,
    Клевещет опальный Ермолов...
    Что ж осталось ему?
    Честолюбие, холод и злость.
    От чиновных старух,
    От язвительных светских уколов
    Он в кибитке катит,
    Опершись подбородком на трость.
    
    На груди его орден.
    Но, почестями опечален,
    В спину ткнув ямщика,
    Подбородок он прячет в фуляр.
    Полно в прятки играть.
    Чацкий он или только Молчалин -
    Сей воитель в очках,
    Прожектер,
    Литератор,
    Фигляр?
    
    Прокляв _а_нглийский клоб,
    Нарядился в халат Чаадаев,
    В сумасшедший колпак
    И в моленной сидит, в бороде.
    Дождик выровнял холмики
    На островке Голодае,
    Спят в земле декабристы,
    И их отпевает... Фаддей!
    
    От мечты о рав_е_нстве,
    От фраз о свободе натуры,
    Узник Главного штаба,
    Российским послом состоя,
    Он катит к азиятам.
    Взимать с Тегерана куруры,
    Туркменчайским трактатом
    Вколачивать ум в персиян.
    
    Лишь упрятанный в ящик,
    Всю горечь земную изведав,
    Он вернется в Тифлис.
    И, коня осадивший в грязи,
    Некто спросит с коня:
    - Что везете, друзья?"
    - "Грибоеда.
    Грибоеда везем!" -
    Пробормочет лениво грузин.
    
    Кто же в ящике этом?
    Ужели сей желчный скиталец?
    Это тело смердит,
    И торчит, указуя во тьму,
    На нелепой дуэли
    Нелепо простреленный палец
    Длани, коей писалась
    Комедия
    "Горе уму".
    
    И покуда всклокоченный,
    В сальной на вороте ризе,
    Поп армянский кадит
    Над разбитой его головой,
    Большеглазая девочка
    Ждет его в дальнем Тебризе,
    Тяжко носит дитя
    И не знает,
    Что стала вдовой.


    1936

    Двойник

    Два месяца в небе, два сердца в груди,
    Орел позади, и звезда впереди.
    Я поровну слышу и клекот орлиный,
    И вижу звезду над родимой долиной:
    Во мне перемешаны темень и свет,
    Мне Недоросль - прадед, и Пушкин - мой дед.
    
    Со мной заодно с колченогой кровати
    Утрами встает молодой обыватель,
    Он бродит, раздет, и немыт, и небрит,
    Дымит папиросой и плоско острит.
    На сад, что напротив, на дачу, что рядом,
    Глядит мой двойник издевательским взглядом,
    Равно неприязненный всем и всему, -
    Он в жизнь в эту входит, как узник в тюрьму.
    
    А я человек переходной эпохи...
    Хоть в той же постели грызут меня блохи,
    Хоть в те же очки я гляжу на зарю
    И тех же сортов папиросы курю,
    Но славлю жестокость, которая в мире
    Клопов выжигает, как в затхлой квартире,
    Которая за косы землю берет,
    С которой сегодня и я в свой черед
    Под знаменем гезов, суровых и босых,
    Вперед заношу мой скитальческий посох...
    Что ж рядом плетется, смешок затая,
    Двойник мой, проклятая косность моя?
    
    Так, пробуя легкими воздух студеный,
    Сперва задыхается новорожденный,
    Он мерзнет, и свет ему режет глаза,
    И тянет его воротиться назад,
    В привычную ночь материнской утробы;
    Так золото мучат кислотною пробой,
    Так все мы в глаза двойника своего
    Глядим и решаем вопрос: кто кого?
    
    Мы вместе живем, мы неплохо знакомы,
    И сильно не ладим с моим двойником мы:
    То он меня ломит, то я его мну,
    И, чуть отдохнув, продолжаем войну.
    К эпохе моей, к человечества маю
    Себя я за шиворот приподымаю.
    
    Пусть больно от этого мне самому,
    Пускай тяжело, - я себя подыму!
    И если мой голос бывает печален,
    Я знаю: в нем фальшь никогда не жила!..
    Огромная совесть стоит за плечами,
    Огромная жизнь расправляет крыла!


    1934

    Добро

    Потерт сыромятный его тулуп,
    Ушастая шапка его, как склеп,
    Он вытер слюну с шепелявых губ
    И шепотом попросил на хлеб.
    
    С пути сучковатой клюкой нужда
    Не сразу спихнула его, поди:
    Широкая медная борода
    Иконой лежит на его груди!
    
    Уже, замедляя шаги на миг,
    Б пальто я нащупывал серебро:
    Недаром премудрость церковных книг
    Учила меня сотворять добро.
    
    Но вдруг я подумал: к чему он тут,
    И бабы ему медяки дают
    В рабочей стране, где станок и плуг,
    Томясь, ожидают умелых рук?
    
    Тогда я почуял, что это - враг,
    Навел на него в упор очки,
    Поймал его взгляд и увидел, как
    Хитро шевельнулись его зрачки.
    
    Мутна голубень беспокойных глаз
    И, тягостный, лицемерен вздох!
    Купчина, державший мучной лабаз?
    Кулак, подпаливший колхозный стог?
    
    Бродя по Москве, он от злобы слеп,
    Ленивый и яростный паразит,
    Он клянчит пятак у меня на хлеб,
    А хлебным вином от него разит!
    
    Такому не жалко ни мук, ни слез,
    Он спящего ахает колуном,
    Живого закапывает в навоз
    И рот набивает ему зерном.
    
    Хитрец изворотливый и скупой,
    Он купит за рубль, а продаст за пять.
    Он смазчиком проползет в депо,
    И буксы вагонов начнут пылать.
    
    И если, по грошику наскоблив,
    Он выживет, этот рыжий лис, -
    Рокочущий поезд моей земли
    Придет с опозданьем в социализм.
    
    Я холодно опустил в карман
    Зажатую горсточку серебра
    И в льющийся меж фонарей туман
    Направился, не сотворив добра.


    1933

    Должник

    Подгулявший шутник, белозубый, как турок,
    Захмелел, прислонился к столбу и поник.
    Я окурок мой кинул. Он поднял окурок,
    Раскурил и сказал, благодарный должник:
    
    "Приходи в крематорий, спроси Иванова,
    Ты добряк, я сожгу тебя даром, браток".
    Я запомнил слова обещанья хмельного
    И бегущий вдоль нотного лба завиток.
    
    Почтальоны приходят, но писем с Урала
    Мне в Таганку не носят в суме на боку.
    Если ты умерла или ждать перестала,
    Разлюбила меня, - я пойду к должнику.
    
    Я приду в крематорий, спущусь в кочегарку,
    Где он дырья чинит на коленях штанов,
    Подведу его к топке, пылающей жарко,
    И шепну ему грустно: "Сожги, Иванов!"


    1934

    Дом

    Дом разнесло. Вода струями хлещет
    Наружу из водопроводных труб.
    На мостовую вывалены вещи,
    Разбитый дом похож на вскрытый труп.
    
    Чердак сгорел. Как занавес в театре,
    Вбок отошла передняя стена.
    По этажам разрезанная на три,
    Вся жизнь в квартирах с улицы видна.
    
    Их в доме много. Вот в одной из нижних
    Рояль в углу отлично виден мне.
    Обрывки нот свисают с полок книжных,
    Белеет маска Листа на стене.
    
    Площадкой ниже - вид другого рода:
    Обои размалеваны пестро,
    Свалился наземь самовар с комода...
    Там - сердце дома, тут - его нутро.
    
    А на вещах - старуха с мертвым взглядом
    И юноша, старухи не свежей.
    Они едва ли не впервые рядом
    Сидят, жильцы различных этажей!
    
    Теперь вся жизнь их, шедшая украдкой,
    Открыта людям. Виден каждый грех...
    Как ни суди, а бомба - демократка:
    Одной бедой она равняет всех!


    18 августа 1941

    Дума о России

    Широка раскинулась Россия,
    Много бед Россия выносила:
    На нее с востока налетали
    Огненной метелицей татары,
    С запада, затмив щитами солнце,
    Шли стеною на нее ливонцы.
    "Вот ужо, - они ее пугали, -
    Мы в песок сотрем тебя ногами!
    Погоди, мол, вырастет крапива,
    Где нога немецкая ступила..."
    
    Бил дозорный в било на Пожаре,
    К борзым коням ратники бежали,
    Выводил под русским небом синим
    Ополченье тороватый Минин,
    От неволи польской и татарской
    Вызволяли Русь Донской с Пожарским,
    Смуглая рука царя Ивана
    Крестоносцев по щекам бивала.
    И чертили по степным яругам
    Коршуны над ними круг за кругом,
    Их клевало на дорогах тряских
    Воронье в монашьих черных рясках,
    И вздымал над битой вражьей кликой
    Золотой кулак Иван Великий...
    
    Сеял рожь мужик в портах посконных,
    И Андрей Рублев писал иконы,
    Русичи с глазами голубыми
    На зверье с рогатиной ходили,
    Федька Конь, смиряя буйный норов,
    Строил чудотворный Белый город,
    Плошка тлела в слюдяном оконце,
    Девки шли холсты белить на солнце,
    Пели гусли вещего Баяна
    Славу прошлых битв, и Русь стояла,
    И Москва на пепле вырастала,
    Точно голубятня золотая...
    
    Нынче вновь кривые зубы точит
    Враг на русский край. Он снова хочет
    Выложить костьми нас в ратном поле,
    Волю отобрать у нас и долю,
    Чтобы мы не пели наших песен,
    Не владели ни землей, ни лесом,
    Чтоб влекла орда тевтонов пьяных
    Наших жен в шатры, как полонянок,
    Чтобы наши малые ребята
    От поклонов сделались горбаты,
    Чтоб лишь странники брели босые
    По местам, где встарь была Россия...
    
    Не бывать такому сраму, братцы!
    Грудью станем! Будем насмерть драться!
    Изведем врага! Штыком заколем!
    Пулею прошьем! Забьем дрекольем!
    В землю втопчем! Загрызем зубами,
    А не будем у него рабами!
    Ястреб нам крылом врага укажет,
    Шелестом трава о нем расскажет,
    Даль заманит, выдаст конский топот,
    Русская река его утопит...
    Не испить врагу шеломом Дона!
    Русские не склонятся знамена!
    Будем биться так, чтоб видно было:
    В мире нет сильнее русской силы!
    Чтоб остались от орды поганой
    Только безыменные курганы,
    Чтоб вовек стояла величаво
    Мать Россия, наша жизнь и слава!


    1942

    Дума

    Батька сыну говорит: "Не мешкай!
    Навостри, поди, кривую шашку!.."
    Сын на батьку поглядел с усмешкой,
    Выпил и на стол поставил чашку.
    
    "Обойдется! - отвечал он хрипло. -
    Стар ты, батька, так и празднуй труса,
    Ну, а я еще горелки выпью,
    Сала съем и рушником утруся".
    
    Всю субботу на страстной неделе
    До рассвета хлопцы пировали,
    Пиво пили, саламату ели,
    Утирали губы рукавами.
    
    Утром псы завыли без причины,
    Крик "Алла!" повис над берегами.
    Выползали на берег турчины,
    В их зубах - кривые ятаганы.
    
    Не видать конца турецкой силе:
    Черной тучей лезут янычары!
    Женщины в селе заголосили,
    Маленькие дети закричали.
    
    А у тех османов суд короткий:
    Женскою не тронулись слезою,
    Заковали пахарей в колодки
    И ведут невольников к Азову.
    
    Да и сам казак недолго пожил,
    Что отцу ответил гордым словом:
    Снял паша с хмельного хлопца кожу
    И набил ее сухой половой.
    
    Посадил его, беднягу, на кол, -
    Не поспел казак опохмелиться!..
    Шапку снял и горестно заплакал
    Над покойным батька смуглолицый:
    
    "Не пришлось мне малых внуков нянчить
    Под твоею крышей, сыну милый!
    Я стою, седой, как одуванчик,
    Над твоею раннею могилой.
    
    Знать, глаза тебе песком задуло,
    Что без пользы сгинул ты, задаром.
    Я возьму казацкую бандуру
    И пойду с бандурой по базарам,
    
    Подниму свои слепые очи
    И скажу такое слово храбрым:
    Кто в цепях в Стамбул идти не хочет -
    Не снимай руки с казацкой сабли!.."


    1939

    Завтра

    Когда над стропилами щели
    Умолкнут зенитные пушки,
    Мы втащим узлы и постели
    В убогие наши избушки.
    
    Мы вычистим скарб этот жалкий
    И щель нашу плугом запашем,
    Посадим ночные фиалки
    На бомбоубежище нашем.
    
    И, все забывая на свете,
    С улыбкой посмотрим с террасы,
    Как наши беспечные дети
    Играют осколками в классы.


    15 августа 1941

    Задача

    Мальчик жаловался, горько плача:
    "В пять вопросов трудная задача!
    Мама, я решить ее не в силах,
    У меня и пальцы все в чернилах,
    И в тетради места больше нету,
    И число не сходится с ответом!"
    "Не печалься! - мама отвечала. -
    Отдохни и всё начни сначала!"
    Жизнь поступит с мальчиком иначе:
    В тысячу вопросов даст задачу.
    Пусть хоть кровью сердце обольется -
    Всё равно решать ее придется.
    Если скажет он, что силы нету, -
    То ведь жизнь потребует ответа!
    Времени она оставит мало,
    Чтоб решать задачу ту сначала, -
    И покуда мальчик в гроб не ляжет,
    "Отдохни!" - никто ему не скажет.


    1 марта 1945

    Зимнее

    Экой снег какой глубокий!
    Лошадь дышит горячо.
    Светит месяц одинокий
    Через левое плечо.
    
    Пруд окован крепкой бронью,
    И уходят от воды
    Вправо - крестики вороньи,
    Влево - заячьи следы.
    
    Гнется кустик на опушке,
    Блещут звезды, мерзнет лес,
    Тут снимал перчатки Пушкин
    И крутил усы Дантес.
    
    Раздается на полянке
    Волчьих свадеб дальний вой.
    Мы летим в ковровых санках
    По дороге столбовой.
    
    Ускакали с черноокой
    И - одни... Чего ж еще?
    Светит месяц одинокий
    Через левое плечо.
    
    Неужели на гулянку
    С колокольцем под дугой
    Понесется в тех же санках
    Завтра кто-нибудь другой?
    
    И усы ладонью тронет,
    И увидит у воды
    Те же крестики вороньи,
    Те же заячьи следы?
    
    На погост он мельком глянет,
    Где ограды да кресты.
    Мельком глянет, нас помянет:
    Жили-были я да ты!..
    
    И прижмется к черноокой,
    И задышит горячо.
    Глянет месяц одинокий
    Через левое плечо.


    1938

    Золото

    Мужик в землянке прорубал оконце:
    Невесело сидеть в кромешной мгле!
    Под заступом, как маленькие солнца,
    Блестят крупинки золота в земле.
    
    Мужик, сопя, презрительно наступит
    На золото тяжелою пятой.
    На что оно? Ужо он в лавке купит
    На пятачок сусали золотой.
    
    Ведь мужику-то лень и наклониться,
    А тут копай его да спину гни...
    Настанет праздник - вся его божница
    Сусалью заблистает без возни!


    1944

    Зяблик

    Весной в саду я зяблика поймал.
    Его лучок захлопнул пастью волчьей.
    Лесной певец, он был пуглив и мал,
    Но, как герой, неволю встретил молча.
    
    Он петь привык лесное торжество
    Под светлым солнышком на клейкой ветке.
    Нет! Золотая песенка его
    Не прозвучит в убогой этой клетке!
    
    Упрямец! Он не походил на нас,
    Больных людей, уступчивых и дряблых,
    Нахохлившись, он молчаливо гас,
    Невольник мой, мой горделивый зяблик.
    
    Горсть муравьиных лакомых яиц
    Не вызвала его счастливой трели.
    "В глаза ручных моих домашних птиц
    Его глаза презрительно смотрели.
    
    Он все глядел на поле за окном
    Сквозь частых проволок густую сетку,
    Но я задернул грубым полотном
    Его слегка качавшуюся клетку.
    
    И, чувствуя, как за его тюрьмой
    Весна цветет все чище, все чудесней, -
    Он засвистал!.. Что делать, милый мой?
    В неволе остается только песня!


    1939

    Инфанта

                1
    
    Шлейфы дам и перья франтов
    Не трепещут в блеске бала.
    Молчалив покой инфанты
    В глубине Эскуриала.
    
    Там замкнулась королева
    С королем, своим супругом.
    Дочь их тяжко заболела
    Изнурительным недугом.
    
    Зря епископ служит мессу,
    Лекарь бьется, маг ворожит, -
    Захворавшую принцессу
    Исцелить никто не может!
    
    Где он, взгляд живой и пылкий,
    Полный негою любовной?
    Еле-еле бьется жилка
    На руке ее бескровной.
    
                2
    
    Королю поклон отвесив
    И томясь придворным блеском,
    Врач стоит перед принцессой
    В пышной спальне королевской.
    
    Тяготит его повязка
    С желтым знаком иудея!..
    На щеках инфанты краска
    Выцветает, холодея.
    
    Не встает она с постели,
    Дышит слабо и неровно,
    Жилка бьется еле-еле
    На руке ее бескровной.
    
    А вокруг - безлюдны залы,
    Тишина в дворце просторном.
    "У принцессы крови мало! -
    Говорит еврей придворным. -
    
    Злой недуг ее погубит,
    Унесет или состарит.
    Кто инфанту больше любит,
    Тот ей кровь свою подарит!"
    
    При словах его, как дети,
    Царедворцы задрожали.
    "Кровь моя, - король ответил, -
    Это кровь моей державы!"
    
    Королева, хмуря брови,
    Отвечала: "Разве мало
    Я дала инфанте крови
    В день, когда ее рожала?"
    
    Принц глядел в окно куда-то,
    Теребя свои перчатки.
    Он сказал, что кровь солдату
    Лить прилично только в схватке.
    
    Врач, блестя холодным взглядом,
    Вынул скальпель и реторту:
    "Сам я крови сколько надо
    Дам инфанте полумертвой,
    
    Чтоб поверили в науку,
    Возвращающую силу!.."
    Обнажил худую руку
    И ножом надрезал жилу.
    
                3
    
    Кровь инфанты стала жаркой,
    Хворь ее прошла бесследно.
    С ней гуляет в старом парке
    Португальский принц наследный.


    1944

    Как мужик обиделся

    Никанор первопутком ходил в извоз,
    А к траве ворочался до дому.
    Почитай, и немного ночей пришлось
    Миловаться с женой за год ему!
    
    Ну, да он был старательный мужичок:
    Сходит в баньку, поест, побреется,
    Заберется к хозяюшке под бочок -
    И, глядишь, человек согреется.
    
    А Матрена рожать здорова была!
    То есть экая баба клятая:
    Муж на пасху воротится - тяжела.
    На крещенье придет - брюхатая!
    
    Никанор, огорченья не утая,
    Разговор с ней повел по-строгому:
    "Ты, Матрена, крольчиха аль попадья?
    Снова носишь? Побойся бога, мол!"
    
    Тут уперла она кулаки в бока:
    "Спрячь глаза, - говорит, - бесстыжие!
    Аль в моих куличах не твоя мука?
    Все ребята в тебя. Все - рыжие!"
    
    Начала она зыбку качать ногой,
    А мужик лишь глазами хлопает:
    На коленях - малец, у груди - другой,
    Да еще трое лазят по полу!
    
    Он, конешно, кормил их своим трудом,
    Но однако же не без жалобы:
    "Положительно, граждане, детский дом:
    На пять баб за глаза достало бы!"
    
    Постарел Никанор. Раз - глаза протер,
    Глядь-поглядь, а ребята взрослые.
    Стал Никита шахтер, а Федот - монтер,
    Все - большие, ширококостые!
    
    Вот по горницам ходит старик, ворча:
    "Без ребят обернулся где бы л?
    Захвораю - так кличу сынка-врача,
    Лук сажу - агронома требую!
    
    Про сынов моих слава идет окрест,
    Что ни дочка - голубка сизая!
    А как сядут за стол на двенадцать мест,
    Так куда тебе полк - дивизия!.."
    
    Поседела Матренина голова:
    Уходилась с такою оравою.
    За труды порешила ее Москва
    Наградить "Материнской славою".
    
    Муж прослышал и с поля домой попер,
    В тот же вечер с хозяйкой свиделся.
    "Нынче я, - заявляет ей Никанор, -
    На Верховный Совет обиделся.
    
    Нету слов, - говорит, - хоть куда декрет:
    Наградить тебя - дело нужное,
    Да в декрете пустячной статейки нет:
    Про мои про заслуги мужние!
    
    Наше дело, конечно, оно пустяк,
    Но меня забижают, вижу я:
    Тут, вертись не вертись, а ведь как-никак -
    Все ребята в меня. Все - рыжие!
    
    Девять парней - что соколы, и опять -
    Трое девок, и все красавицы!
    Ты Калинычу, мать, не забудь сказать!
    Без опары пирог не ставится.
    
    Уж коли ему орден навесить жаль,
    Все ж пускай обратит внимание
    И велит мужикам нацеплять медаль -
    Не за доблесть, так за старание.
    
    Коль поправку мою он внесет в декрет -
    Мы с тобой, моя лебедь белая,
    Поживем-поживем да под старость лет
    Октябренка, глядишь, и сделаем!"


    4 мая 1945

    * * *

    Какое просторное небо! Взгляни-ка:
    У дальнего леса дорога пылит,
    На тихом погосте растет земляника,
    И козы пасутся у каменных плит.
    
    Как сонно на этом урочище мертвых!
    Кукушка гадает кому-то вдали,
    Кресты покосились, и надписи стерты,
    Тяжелым полетом летают шмели.
    
    И если болят твои старые кости,
    Усталое бедное сердце болит, -
    Иди и усни на забытом погосте
    Средь этих простых покосившихся плит.
    
    Коль есть за тобою вина или промах
    Такой, о котором до смерти грустят, -
    Тебе всё простят эти ветви черемух,
    Всё эти высокие сосны простят.
    
    И будут другие безумцы на свете
    Метаться в тенетах любви и тоски,
    И станут плести загорелые дети
    Над гробом твоим из ромашек венки.
    
    Присядут у ног твоих юноша с милой,
    И ты сквозь заката малиновый дым
    Услышишь слова над своею могилой,
    Которые сам говорил - молодым.


    9 июля 1944

    Китайская любовь

    Полезно заметить,
    Что с Фый Сянь ку
    Маруська сошлась, катаясь.
    Маруська пошла
    На Москва-реку,
    И к ней подошел китаец.
    
    Китаец был желт
    И черноволос,
    Сказал ей, что служит в тресте.
    Хоть он и скуласт
    И чуточку кос,
    А сели кататься вместе.
    
    Он выпалил сотню
    Любовных слов,
    Она ему отвечала.
    Итак, китайская эта любовь
    Имеет свое начало.
    Китаец влюбился,
    Как я, как все...
    В Таганке жила Маруська.
    Китаец пришел к ней.
    Ее сосед
    На нехристя пса науськал.
    
    Просвирни судачили из угла:
    "Гляди-ка! С кем она знается!"
    И Марья Ивановна предрекла:
    "Эй, девка!
    Родишь китайца!"
    
    "В какую ж он масть
    Пойдет, сирота?" -
    Гадали кумушки заново.
    "Полоска бела, полоска желта", -
    Решила Марья Ивановна.
    
    Она ошибалась.
    Дитя родилось -
    Гладкое, без полосок.
    Ребенок был желт
    И слегка раскос,
    Но - определенно - курносый!
    
    Две мощные крови
    В себе смешав,
    Лежал,
    Кулачки меж пеленок пряча,
    Сначала поплакал,
    Потом, не спеша,
    И улыбаться начал.
    
    Потом,
    Расширяя свои берега,
    Уверенно, прочно, прямо
    Пошел на коротких
    Кривых ногах
    И внятно промолвил: "Мама".
    
    Двух рас
    В себе сочетающий кровь,
    Не выродился,
    Не вымер,
    Но жил, но рос,
    Крутолоб и здоров,
    И звали его -
    Владимир!
    
    А мать и отец?
    Растили сынка
    И жили да поживали
    И, как утверждают наверняка,
    Китайца не линчевали.


    <1931>

    Клады

    Смоленск и Тула, Киев и Воронеж
    Своей прошедшей славою горды.
    Где нашу землю посохом ни тронешь -
    Повсюду есть минувшего следы.
    
    Нас дарит кладами былое время:
    Копни лопатой - и найдешь везде:
    Тут - в Данциге откованное стремя,
    А там - стрелу, каленную в Орде.
    
    Зарыли в землю много ржавой стали
    Все, кто у нас попировал в гостях!
    Как памятник стоит на пьедестале,
    Так встала Русь на вражеских костях.
    
    К нам, древней славы неусыпным стражам,
    Взывает наше прошлое, веля,
    Чтоб на заржавленном железе вражьем
    И впредь стояла русская земля!


    3 октября 1942

    Клетка

    Пасмурный щегол и шустрый чижик
    Зерна щелкают, водою брызжут -
    И никак не уживутся вместе
    В тесной клетке на одном насесте.
    
    Много перьев красных и зеленых
    Потеряли чижик и щегленок,
    Так и норовят пустые птицы
    За хохлы друг другу ухватиться.
    
    Глупые пичуги! Неужели
    Не одно зерно вы в клетке ели,
    Не в одной кормушке воду пили?..
    Что ж неволю вы не поделили?


    1939

    * * *

    Когда кислородных подушек
    Уж станет ненадобно мне -
    Жена моя свечку потушит,
    И легче вздохнется жене.
    
    Она меня ландышем сбрызнет,
    Что в жизни не жаловал я,
    И, как подобает на тризне,
    Не очень напьются друзья.
    
    Чахоточный критик, от сплетен
    Которого я изнемог,
    В публичной "Вечерней газете"
    Уронит слезу в некролог.
    
    Потом будет мартовский дождик
    В сосновую крышку стучать
    И мрачный подпивший извозчик
    На чахлую клячу кричать.
    
    Потом, перед вечным жилищем
    Простясь и покончив со мной,
    Друзья мои прямо с кладбища
    Зайдут освежиться в пивной.
    
    Покойника словом надгробным
    Почтят и припомнят, что он
    Был малость педант, но способный,
    Слегка скучноват, но умен.
    
    А между крестами погоста,
    Перчаткой зажавшая рот,
    Одета печально и просто,
    Высокая дама пройдет.
    
    И в мартовских сумерках длинных,
    Слегка задохнувшись от слез,
    Положит на мокрый суглинок
    Весенние зарева роз.


    1936

    * * *

    Когда-то в сердце молодом
    Мечта о счастье пела звонко...
    Теперь душа моя - как дом,
    Откуда вынесли ребенка.
          
    А я земле мечту отдать
    Всё не решаюсь, всё бунтую...
    Так обезумевшая мать
    Качает колыбель пустую.


    15 июня 1941

    Колокола

    Видно, вправду скоро сбудется
    То, чего душа ждала:
    Мне весь день сегодня чудится,
    Что звонят в колокола.
    
    Только двери в храме заперты,
    Кто б там стал трезвонить зря?
    Не видать дьячка на паперти
    И на вышке звонаря.
    
    Знать, служение воскресное
    Не у нас в земном краю:
    То звонят чины небесные
    По душе моей в раю.


    27 ноября 1941

    Колокол

                         В колокол, мирно дремавший,
                         Тяжелая бомба с размаха
                         Грянула...
    
                                           А.К. Толстой
    
    В тот колокол, что звал народ на вече,
    Вися на башне у кривых перил,
    Попал снаряд, летевший издалече,
    И колокол, сердясь, заговорил.
    
    Услышав этот голос недовольный,
    Бас, потрясавший гулкое нутро,
    В могиле вздрогнул мастер колокольный,
    Смешавший в тигле медь и серебро.
    
    Он знал, что в дни, когда стада тучнели
    И закрома ломились от добра,
    У колокола в голосе звенели
    Малиновые ноты серебра.
    
    Когда ж врывались в Новгород соседи
    И был весь город пламенем объят,
    Тогда глубокий звон червонной меди
    Звучал, как ныне... Это был набат!
    
    Леса, речушки, избы и покосцы
    Виднелись с башни каменной вдали.
    По большакам сновали крестоносцы,
    Скот уводили и амбары жгли...
    
    И рухнули перил столбы косые,
    И колокол гудел над головой
    Так, словно то сама душа России
    Своих детей звала на смертный бой!


    30 августа 1942

    Кофейня

                        ...Имеющий в кармане мускус
                        не кричит об этом на улицах.
                        Запах мускуса говорит за него.
    
                                                 Саади
    
    У поэтов есть такой обычай -
    В круг сойдясь, оплевывать друг друга.
    Магомет, в Омара пальцем тыча,
    Лил ушатом на беднягу ругань.
    
    Он в сердцах порвал на нем сорочку
    И визжал в лицо, от злобы пьяный:
    "Ты украл пятнадцатую строчку,
    Низкий вор, из моего "Дивана"!
    
    За твоими подлыми следами
    Кто пойдет из думающих здраво?"
    Старики кивали бородами,
    Молодые говорили: "Браво!"
    
    А Омар плевал в него с порога
    И шипел: "Презренная бездарность!
    Да минет тебя любовь пророка
    Или падишаха благодарность!
    
    Ты бесплоден! Ты молчишь годами!
    Быть певцом ты не имеешь права!"
    Старики кивали бородами,
    Молодые говорили: "Браво!"
    
    Только некто пил свой кофе молча,
    А потом сказал: "Аллаха ради!
    Для чего пролито столько желчи?"
    Это был блистательный Саади.
    
    И минуло время. Их обоих
    Завалил холодный снег забвенья.
    Стал Саади золотой трубою,
    И Саади слушала кофейня.
    
    Как ароматические травы,
    Слово пахло медом и плодами,
    Юноши не говорили: "Браво!"
    Старцы не кивали бородами.
    
    Он заворожил их песней птичьей,
    Песней жаворонка в росах луга...
    У поэтов есть такой обычай -
    В круг сойдясь, оплевывать друг друга.


    1936

    Красота

    Эти гордые лбы винчианских мадонн
    Я встречал не однажды у русских крестьянок,
    У рязанских молодок, согбенных трудом,
    На току молотивших снопы спозаранок.
    
    У вихрастых мальчишек, что ловят грачей
    И несут в рукаве полушубка отцова,
    Я видал эти синие звезды очей,
    Что глядят с вдохновенных картин Васнецова.
    
    С большака перешли на отрезок холста
    Бурлаков этих репинских ноги босые...
    Я теперь понимаю, что вся красота -
    Только луч того солнца, чье имя- Россия!


    5 сентября 1942

    Кровинка

    Родная кровинка течет в ее жилах,
    И больно - пусть век мою слабость простит -
    От глаз ее жалких, от рук ее милых
    Отречься и память со счетов скостить.
    
    Выветриваясь, по куску выпадая,
    Душа искрошилась, как зуб, до корня.
    Шли годы, и эта ли полуседая,
    Тщедушная женщина - мать у меня?
    
    Убогая! Где твоя прежняя сила?
    Какая дорога в могилу свела?
    Влюблялась, кисейные платья носила,
    Читала Некрасова, смуглой была.
    
    Растоптана зверем, чье прозвище - рынок,
    Раздавлена грузом матрасов и соф,
    Сгорела на пламени всех керосинок,
    Пылающих в недрах кухонных Голгоф.
    
    И вот они - вечная песенка жалоб,
    Сонливость, да втертый в морщины желток,
    Да косо, по-волчьи свисающий на лоб,
    Скупой, грязноватый седой завиток.
    
    Так попусту, так бесполезно и глупо
    Дотла допылала твоя красота!
    Дымящимся паром кипящего супа
    Весь мир от тебя заслонила плита!
    
    В истрепанных туфлях, потертых и рыжих,
    С кошелкой, в пальто, что не греет души,
    Привыкла блуждать между рыночных выжиг,
    Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши.
    
    Трудна эта доля, и жребий несладок:
    Пугаться трамваев, бояться людей,
    Толкаться в хвостах продуктовых палаток,
    Среди завсегдатаев очередей.
    
    Но желчи не слышно в ее укоризне,
    Очаг не наскучил ей, наоборот:
    Ей быть и не снилось хозяйкою жизни,
    Но только властительницей сковород.
    
    Она умоляет: "Родимый, потише!
    Живи не спеша, не волнуйся, дитя!
    Давай проживем, как подпольные мыши,
    Что ночью глубокой в подвалах свистят!"
    
    Затем, что она исповедует примус,
    Затем, что она меж людьми как в лесу, -
    Мою угловатую непримиримость
    К мышиной судьбе я, как знамя, несу.
    
    Мне хочется расколдовать ее морок,
    Взять под руку мать, как слепое дитя,
    От противней чадных, от жирных конфорок
    Увесть ее на берег моря, хотя
    
    Я знаю, он будет ей чуден и жуток,
    Тот солнечный берег житейской реки.
    Слепую от шор, охромевшую в путах,
    Я все ж поведу ее, ей вопреки!


    1933

    Кровь

    Белый цвет вишневый отряхая,
    Стал Петро перед плетнем коханой.
    Он промолвил ей, кусая губы:
    "Любый я тебе или не любый?
    Прогулял я трубку-носогрейку,
    Проиграл я бритву-самобрейку.
    Что ж! В корчме поставлю шапку на кон
    И в леса подамся к гайдамакам!"
    
    "Уходи, мужик, - сказала Ганна. -
    Я кохаю не тебя, а пана. -
    И шепнула, сладко улыбаясь:
    - Кровь у пана в жилах - голубая!"
    
    Два денька гулял казак. На третий
    У криницы ночью пана встретил
    И широкий нож по рукоятку
    Засадил он пану под лопатку.
    
    Белый цвет вишневый отряхая,
    Стал Петро перед плетнем коханой.
    А у Ганны взор слеза туманит,
    Ганна руки тонкие ломает.
    "Ты скажи, казак, - пытает Ганна, -
    Не встречал ли ты дорогой пана?"
    
    Острый нож в чехле кавказском светел.
    Отвечает ей казак: "Не встретил".
    Нож остер, как горькая обида.
    Отвечает ей казак: "Не видел".
    Рукоятка у ножа резная.
    Отвечает ей казак: "Не знаю.
    Только ты пустое толковала,
    Будто кровь у пана - голубая!"


    1936

    Крым

    Старинный друг, поговорим,
    Старинный друг, ты помнишь Крым?
    Вообразим, что мы сидим
    Под буком темным и густым.
    Медуз и крабов на мели
    Босые школьники нашли,
    За волнорезом залегли
    В глубоком штиле корабли.
    А море, как веселый пес,
    Лежит у отмелей и кос
    И быстрым языком волны
    Облизывает валуны.
    Звезда похожа на слезу,
    А кипарисы там, внизу, -
    Как две зеленые свечи
    В сандалом пахнущей ночи.
    Ты закурил и говоришь:
    - Как пахнет ночь! Какая тишь!
    Я тут уже однажды был,
    Но край, который я любил,
    Но Крым, который так мне мил,
    Я трехдюймовками громил.
    Тогда, в двадцатом, тут кругом
    Нам каждый камень был врагом,
    И каждый дом, и каждый куст...
    Какая перемена чувств!
    Ведь я теперь на берегу
    Окурка видеть не могу,
    Я веточке не дам упасть,
    Я камешка не дам украсть.
    Не потому ль, что рея земля, -
    От Крыма Я до стен Кремля,
    Вся до последнего ручья -
    Теперь ничья, теперь моя?
    Пусть в ливадийских розах есть
    Кровь тех, кто не успел расцвесть,
    Пусть наливает виноград
    Та жизнь, что двадцать лет назад
    Пришла, чтоб в эту землю лечь, -
    Клянусь, что праздник стоит свеч!
    Смотри! Сюда со связкой нот
    В пижаме шелковой идет
    И поднимает скрипку тот,
    Кто грыз подсолнух у ворот.
    Тропинкой, города правей,
    В чадры укрыты до бровей
    Уже татарки не идут:
    Они играют в теннис тут.
    Легки, круглы и горячи,
    Летят над сеткою мячи,
    Их отбивают москвичи -
    Парашютистки и врачи...
    Наш летний отдых весел, но,
    Играя в мяч, идя в кино,
    На утлом ялике гребя,
    Борясь, работая, любя, -
    Как трудно дался этот край,
    Не забывай, не забывай!..
    Ты смолк. В потемках наших глаз
    Звезда крылатая зажглась.
    А море, как веселый пес,
    Лежит у отмелей и кос,
    Звезда похожа на слезу,
    А кипарисы там, внизу,
    Нам светят, будто две свечи,
    В сандалом пахнущей ночи...
    Тогда мы выпили до дна
    Бокал мускатного вина,
    Бокал за родину свою,
    За счастье жить в таком краю,
    За то, что Кремль, за то, что Крым
    Мы никому не отдадим.


    1935

    Кукла

    Как темно в этом доме!
    Тут царствует грузчик багровый,
    Под нетрезвую руку
    Тебя колотивший не раз...
    На окне моем - кукла.
    От этой красотки безбровой
    Как тебе оторвать
    Васильки загоревшихся глаз?
    
    Что ж!
    Прильни к моим стеклам
    И красные пальчики высунь...
    Пес мой куклу изгрыз,
    На подстилке ее теребя.
    Кукле - много недель!
    Кукла стала курносой и лысой.
    Но не все ли равно?
    Как она взволновала тебя!
    
    Лишь однажды я видел:
    Блистали в такой же заботе
    Эти синие очи,
    Когда у соседских ворот
    Говорил с тобой мальчик,
    Что в каменном доме напротив
    Красный галстучек носит,
    Задорные песни поет.
    Как темно в этом доме!
    Ворвись в эту нору сырую
    Ты, о время мое!
    Размечи этот нищий уют!
    Тут дерутся мужчины,
    Тут женщины тряпки воруют,
    Сквернословят, судачат,
    Юродствуют, плачут и пьют.
    
    Дорогая моя!
    Что же будет с тобой?
    Неужели
    И тебе между них
    Суждена эта горькая часть?
    Неужели и ты
    В этой доле, что смерти тяжеле,
    В девять - пить,
    В десять - врать
    И в двенадцать -
    Научишься красть?
    
    Неужели и ты
    Погрузишься в попойку и в драку,
    По намекам поймешь,
    Что любовь твоя -
    Ходкий товар,
    Углем вычернишь брови,
    Нацепишь на шею - собаку,
    Красный зонтик возьмешь
    И пойдешь на Покровский бульвар?
    
    Нет, моя дорогая!
    Прекрасная нежность во взорах
    Той великой страны,
    Что качала твою колыбель!
    След труда и борьбы -
    На руке ее известь и порох,
    И под этой рукой
    Этой доли -
    Бояться тебе ль?
    
    Для того ли, скажи,
    Чтобы в ужасе,
    С черствою коркой
    Ты бежала в чулан
    Под хмельную отцовскую дичь, -
    Надрывался Дзержинский,
    Выкашливал легкие Горький,
    Десять жизней людских
    Отработал Владимир Ильич?
    
    И когда сквозь дремоту
    Опять я услышу, что начат
    Полуночный содом,
    Что орет забулдыга-отец,
    Что валится посуда,
    Что голос твой тоненький плачет, -
    О терпенье мое!
    Оборвешься же ты наконец!
    
    И придут комсомольцы,
    И пьяного грузчика свяжут,
    И нагрянут в чулан,
    Где ты дремлешь, свернувшись в калач,
    И оденут тебя,
    И возьмут твои вещи,
    И скажут:
    "Дорогая!
    Пойдем,
    Мы дадим тебе куклу.
    Не плачь!"


    1932

    * * *

    Любезный читатель! Вы мрак, вы загадка.
    Еще не снята между нами рогатка.
    Лежит моя книжка под Вашей рукой.
    Давайте знакомиться! Кто Вы такой?
    Быть может, Цека посылает такого
    В снега, в экспедицию "Сибирякова",
    А может быть, чаю откушав ко сну,
    Вы дурой браните больную жену.
    Но нет, Вы из первых. Вторые скупее,
    Вы ж царственно бросили 20 копеек,
    Раскрыли портфель и впихнули туда
    Пять лет моей жизни, два года труда.
    И если Вас трогают рифмы, и если
    Вы дома удобно устроитесь в кресле
    С покупкой своей, что дешевле грибов, -
    Я нынче же Вам расскажу про любовь
    Раскосого ходи с работницей русской,
    Китайца роман с белобрысой Маруськой,
    Я Вам расскажу, как сварили Христа,
    Как Байрон разгневанный сходит с холста,
    Как к Винтеру рыбы ввалились гурьбою,
    Как трудно пришлось моему Балабою,
    Как шлет в контрразведку прошенье мужик
    И как мой желудок порою блажит.
    Порой в одиночку, по двое, по трое,
    Толпою пройдут перед Вами герои.
    И каждый из них принесет Вам ту злость,
    Ту грусть, что ему испытать довелось,
    Ту радость, ту горечь, ту нежность, тот смех,
    Что всех их роднит, что связует их всех.
    Толпа их... Когда, побеседовав с нею,
    Читатель, Вам станет немного яснее,
    Кого Вам любить и кого Вам беречь,
    Кого ненавидеть и чем пренебречь, -
    За выпись в блокноте, за строчку в цитате,
    За добрую память - спасибо, читатель!..
    Любезный читатель! А что, если Вы
    Поклонник одной лишь "Вечерней Москвы",
    А что, если Вы обыватель и если
    Вас трогают только романы Уэдсли.
    Увы! Эта книжка без хитрых затей!
    Тут барышни не обольщают детей,
    Решительный граф, благородный, но бедный,
    Не ставит на карту свой перстень наследный,
    И вкруг завещания тайного тут
    Скапен с Гарпагоном интриг не плетут!..
    Двугривенный Ваш не бросайте без цели,
    Купите-ка лучше коробочку "Дели".
    Читать эту книжку не стоит труда:
    Поверьте, что в ней пустячки, ерунда.


    1932

    Любовь

    Щекотка губ и холодок зубов,
    Огонь, блуждающий в потемках тела,
    Пот меж грудей... и это есть - любовь?
    И это все, чего ты так хотела?
    
    Да! Страсть такая, что в глазах темно!
    Но ночь минует, легкая, как птица...
    А я-то думал, что любовь - вино,
    Которым можно навсегда упиться!


    1936

    Мать

    Любимого сына старуха в поход провожала,
    Винцо подносила, шелковое стремя держала.
    Он сел на коня и сказал, выезжая в ворота:
    "Что ж! Видно, такая уж наша казачья работа!
    Ты, мать, не помри без меня от докуки и горя:
    Останусь в живых - так домой ворочусь из-за моря.
    Жди в гости меня, как на север потянутся гуси!.."
    "Ужо не помру! - отвечала старуха. - Дождуся!"
    
    Два года она простояла у тына. Два года
    На запад глядела: не едет ли сын из похода?
    На третьем году стала смерть у ее изголовья.
    "Пора! - говорит. - Собирайся на отдых, Прасковья!"
    Старуха сказала: "Я рада отдать тебе душу,
    Да как я свою материнскую клятву нарушу?
    Покуда из дома хлеб-соль я не вынесу сыну,
    Я смертное платье свое из укладки не выну!"
    
    Тут смерть поглядела в кувшин с ледяною водою.
    "Судьбина, - сказала, - грозит ему горькой бедою:
    В неведомом царстве, где небо горячее сине,
    Он, жаждой томясь, заблудился в безводной пустыне.
    Коль ты мне без спору отдашь свое старое тело,
    Пожалуй, велю я, чтоб тучка над ним пролетела!"
    И матери слезы упали на камень горючий,
    И солнце над сыном затмилось прохладною тучей.
    И к влаге студеной припал он сухими губами,
    И мать почему-то пришла удалому на память.
    А смерть закричала: "Ты что ж меня, баба, морочишь?
    Сынка упасла, а в могилу ложиться не хочешь?"
    И мать отвечала: "Любовь, знать, могилы сильнее!
    На что уж ты - сила, а что ты поделаешь с нею?
    Не гневайся, матушка. Сядь. Подожди, коли хочешь,
    Покуда домой из похода вернется сыночек!"
    Смерть глянула снова в кувшин с ледяною водою.
    "Судьбина, - сказала, - грозит ему новой бедою:
    Средь бурного моря сынок твой скитается ныне,
    Корабль его тонет, он гибнет в глубокой пучине.
    Коль ты мне без спору отдашь свою грешную душу,
    Пожалуй, велю я волне его кинуть на сушу!"
    И смерть замахнулась косой над ее сединою.
    И к берегу сына прибило могучей волною,
    И он заскучал по родному далекому дому
    И плетью своей постучал в подоконник знакомый.
    "Ну! - молвила смерть. - Я тут попусту времечко трачу!
    Тебе на роду написали, я вижу, удачу.
    Ты сыну, не мне, отдала свою душу и тело.
    Так вот он стучится. Милуй же его, как хотела!"


    1944

    Мороз на стеклах

    На окнах, сплошь заиндевелых,
    Февральский выписал мороз
    Сплетенье трав молочно-белых
    И серебристо-сонных роз.
    
    Пейзаж тропического лета
    Рисует стужа на окне.
    Зачем ей розы? Видно, это
    Зима тоскует о весне.


    7 февраля 1943

    Мышонок

    Что ты приходишь, горбатый мышонок,
    В комнату нашу в полуночный час?
    Сахарных крошек и фруктов сушеных
    Нет и в помине в буфете у нас.
    
    Бедный мышонок! Из кухонь соседних,
    Верно, тебя выгоняют коты.
    Знаешь ли? Мне, мой ночной собеседник,
    Кажешься слишком доверчивым ты!
    
    Нрав домработницы нашей - не кроткий:
    Что, коль незваных гостей не любя,
    Вдруг над тобой занесет она щетку
    Иль в мышеловку изловит тебя?..
    
    Ты поглядел, словно вымолвить хочешь:
    "Жаль расставаться с обжитым углом!",
    Словно согреться от холода ночи
    Хочешь моим человечьим теплом.
    
    Чудится мне, одиночеством горьким
    Блещут чуть видные бусинки глаз.
    Не потому ли из маленькой норки
    Ты и выходишь в полуночный час?..
    
    Что ж! Пока дремлется кошкам и людям
    И мышеловок не видно вокруг, -
    Мы с тобой все наши беды обсудим,
    Мой молчаливый, мой маленький друг!
    
    Я - не гляди, что большой и чубатый, -
    А у соседей, как ты, не в чести.
    Так приходи ж, мой мышонок горбатый,
    В комнату к нам - и подольше гости!


    16 мая 1945

    * * *

    На кладбище возле домика
    Весна уже наступила:
    Разросшаяся черемуха,
    Стрекающая крапива.
    
    На плитах щербатых каменных
    Любовники ночью синей
    Опять возжигают пламенник
    Природы неугасимой.
    
    Так трется между жерновами
    Бессмертный помол столетий...
    Наверное, скоро новые
    В поселке заплачут дети.


    2 июня 1945

    * * *

             Л. К.
    
    Нам, по правде сказать, в этот вечер
    И развлечься-то словно бы нечем:
    Ведь пасьянс - это скучное дело,
    Книги нет, а лото надоело...
    Вьюга, знать, разгуляется к ночи:
    За окошком ненастье бормочет,
    Ветер что-то невнятное шепчет...
    Завари-ка ты чаю покрепче,
    Натурального чаю, с малиной:
    С ним и ночь не покажется длинной!
    Да зажги в этом сумраке хмуром
    Лампу ту, что с большим абажуром.
    У огня на скамеечке низкой
    Мы усядемся тесно и близко
    И, чаек попивая из чашек,
    Дай-ка вспомним всю молодость нашу,
    Всю, от ветки персидской сирени
    (Положи-ка мне ложку варенья).
    Вспомню я, - мы теперь уже седы, -
    Как ты раз улыбнулась соседу,
    Вспомнишь ты, - что уж нынче за счеты, -
    Как пришел под хмельком я с работы,
    Вспомним ласково, по-стариковски,
    Нашей дочери русые коски,
    Вспомним глазки сынка голубые
    И решим, что мы счастливы были,
    Но и глупыми всё же бывали...
    Постели-ка ты мне на диване:
    Может, мне в эту ночь и приснится,
    Что ты стала опять озорницей!


    5 июля 1945 г.

    * * *

    Не дитятко над зыбкою
    Укачивает мамушка -
    Струится речкой шибкою
    Людская кровь по камушкам.
    
    Сердца врагов не тронутся
    Кручиною великою.
    Пусть сыч с высокой звонницы
    Беду на них накликает,
    
    Чтоб сделались им пыльными
    Пути-дороги узкие,
    Крестами надмогильными
    Березы стали русские.
    
    Пускай им ноги свяжутся
    В пути сухими травами,
    Ключи в лесу покажутся
    В горячий день - кровавыми,
    
    Костры горят холодными,
    Негреющими искрами,
    В узилища подводные
    Утащат реки быстрые,
    
    Вся кровь по капле вытечет,
    Тупым ножом отворена,
    Пусть злые клювы выточат
    О черепа их вороны.
    
    Над головами ведьмою
    Завоет вьюга русская,
    Одни волки с медведями
    Глядят в их очи тусклые.
    
    Чертополох качается
    В степи над их курганами,
    Червяк - и тот гнушается
    Телами их погаными.
    


    1941

    Нет!

    Вон та
    Недалекая роща,
    Вся в гнездах
    Крикливых грачей,
    И холм этот,
    Кашкой заросший, -
    Уж если не наш он,
    Так чей?
    
    Поди
    И на старом кладбище
    Родные могилы спроси:
    Ужель тебе
    Сирым и нищим
    Слоняться опять
    По Руси?
    
    Неужто
    Наш кряжистый прадед,
    Татарскую
    Смявший басму,
    Сказал бы:
    "Пусть судит и рядит
    Чужак
    В моем крепком дому"?
    
    Затем ли
    Над зыбкою с лаской
    Склонялась
    Румяная мать,
    Чтоб перед солдатом
    Германским
    Шапчонку
    Мальчишке ломать?
    
    К тому ли
    Наш край нами нажит,
    Чтоб жег его
    Злобный сосед?..
    Спроси -
    И народ тебе скажет
    Мильоноголосое:
    Нет!


    6 мая 1942

    Ночь в убежище

    Ложишься спать, когда в четыре
    Дадут по радио отбой.
    Умрешь - единственная в мире
    Всплакнет сирена над тобой.
    
    Где звезды, что тебе знакомы?
    Их нет, хотя стоит июль:
    В пространствах видят астрономы
    Следы трассирующих пуль.
    
    Как много тьмы, как света мало!
    Огни померкли, и одна
    Вне досяженья трибунала
    Мир демаскирует луна.
    
    ...Твой голос в этом громе тише,
    Чем писк утопленных котят...
    Молчи! Опять над нашей крышей
    Бомбардировщики летят!


    13 августа 1941

    * * *

                   Кайсыну Кулиеву
    
    Ночь поземкою частой
    Заметает поля.
    Я пишу тебе. Здравствуй!
    Офицер Шамиля.
    
    Вьюга зимнюю сказку
    Напевает в трубу.
    Я прижал по-кавказски
    Руку к сердцу и лбу.
    
    Искры святочной ваты
    Блещут в тьме голубой...
    Верно, в дни Газавата
    Мы встречались с тобой.
    
    Тлела ярость былая,
    Нас враждой разделя:
    Я - солдат Николая,
    Ты - мюрид Шамиля.
    
    Но над нами есть выше,
    Есть нетленнее свет:
    Я не знаю, как пишут
    По-балкарски "поэт".
    
    Но не в песне ли сила,
    Что открыла для нас:
    Кабардинцу - Россию,
    Славянину - Кавказ?
    
    Эта сила - не знак ли,
    Чтоб, скитаньем ведом,
    Заходил ты, как в саклю,
    В крепкий северный дом.
    
    И, как Байрон, хромая,
    Проходил к очагу...
    Пусть дорога прямая
    Тонет в рыхлом снегу, -
    
    В очаге, не померкнув,
    Пламя льнет к уголькам,
    И, как колокол в церкви,
    Звонок тонкий бокал.
    
    К утру иней налипнет
    На сосновых стенах...
    Мы за лирику выпьем
    И за дружбу, кунак!


    10 февраля 1945

    * * *

    О твоей ли, о моей ли доле,
    Как ты все снесла, как я стерпел, -
    На рассвете, на рассвете в поле,
    В чистом поле жаворонок пел?
    
    Что ж осталось, что же нам осталось?
    Потерпи хоть час, хоть полчаса...
    Иссеклась, поблекла, разметалась
    Та коса, заветная коса!
    
    Я не знаю, я и сам не знаю -
    Наша жизнь долга иль коротка?
    Дом ли строю, песню ль запеваю -
    Молкнет голос, падает рука!
    
    Скоро, друг мой нежный, друг мой милый,
    Голосистый жаворонок тот
    Над моею, над твоей могилой
    Песню, чудо-песню запоет.


    24 июля 1944

    * * *

    Оказалось, я не так уж молод:
    Юность отшумела. Жизнь прошла.
    До костей пронизывает холод,
    Сердце замирает от тепла.
    
    В час пирушки кажется хмельною
    Даже рюмка слабого вина,
    И коль шутит девушка со мною,
    Всё мне вспоминается жена.


    1943

    Осенняя песня

    Улетают птицы за море,
    Миновало время жатв,
    На холодном сером мраморе
    Листья желтые лежат.
          
    Солнце спряталось за ситцевой
    Занавескою небес,
    Черно-бурою лисицею
    Под горой улегся лес.
          
    По воздушной тонкой лесенке
    Опустился и повис
    Над окном - ненастья вестником -
    Паучок-парашютист.
          
    В эту ночь по кровлям тесаным,
    В трубах песни заводя,
    Заскребутся духи осени,
    Стукнут пальчики дождя.
          
    В сад, покрытый ржавой влагою,
    Завтра утром выйдешь ты
    И увидишь - за ночь - наголо
    Облетевшие цветы.
          
    На листве рябин продрогнувших
    Заблестит холодный пот.
    Дождик, серый, как воробышек,
    Их по ягодке склюет.


    1937-1941

    Осень сорок первого года

    Еще и солнце греет что есть силы,
    И бабочки трепещут на лету,
    И женщины взволнованно красивы,
    Как розы, постоявшие в спирту.
    
    Но мчатся дни. Проходит август краткий.
    И мне видны отчетливо до слез
    На лицах женщин пятна лихорадки -
    Отметки осени на листьях роз.
    
    Ах, осень, лета скаредный наследник!
    Она в кулак готова все сгрести.
    Недаром солнце этих дней последних
    Спешит дожечь, и розы - доцвести.
    
    А женщины, что взглядом ласки просят,
    Не опуская обреченных глаз, -
    Предчувствуют, что, верно, эта осень
    Окажется последней и для нас!
    


    19 августа 1941

    Остановка у Арбата

                   Профиль юности бессмертной
                   Промелькнул в окне трамвая.
    
                                        М. Голодный
    
    Я стоял у поворота
    Рельс, бегущих от Арбата,
    Из трамвая глянул кто-то
    Красногубый и чубатый.
    Как лицо его похоже
    На мое - сухое ныне!..
    Только чуточку моложе,
    Веселее и невинней.
    А трамвай - как сдунет ветром,
    Он качнулся, уплывая.
    Профиль юности бессмертной
    Промелькнул в окне трамвая.
    Минут годы. Подойдет он -
    Мой двойник - к углу Арбата.
    Из трамвая глянет кто-то
    Красногубый и чубатый,
    Как и он, в костюме синем,
    С полевою сумкой тоже,
    Только чуточку невинней,
    Веселее и моложе.
    А трамвай - как сдунет ветром,
    Он промчится, завывая...
    Профиль юности бессмертной
    Промелькнет в окне трамвая.
    
    На висках у нас, как искры,
    Блещут первые сединки,
    Старость нам готовит выстрел
    На последнем поединке.
    Даже маленькие дети
    Станут седы и горбаты,
    Но останется на свете
    Остановка у Арбата,
    Где, ни разу не померкнув,
    Непрестанно оживая,
    Профиль юности бессмертной
    Промелькнет в окне трамвая!


    <1939>

    Песня про пана

    Настегала дочку мать крапивой:
    "Не расти большой, расти красивой,
    Сладкой ягодкой, речной осокой,
    Чтоб в тебя влюбился пан высокий,
    Ясноглазый, статный, черноусый,
    Чтоб дарил тебе цветные бусы,
    Золотые кольца и белила.
    Вот тогда ты будешь, дочь, счастливой".
    
    Дочка выросла, как мать велела!
    Сладкой ягодкою, королевой,
    Белой лебедью, речной осокой,
    И в нее влюбился пан высокий,
    Черноусый, статный, ясноглазый,
    Подарил он ей кольцо с алмазом,
    Пояс драгоценный, ленту в косы...
    Наигрался ею пан - и бросил!
    
    Юность коротка, как песня птичья,
    Быстро вянет красота девичья,
    Иссеклися косы золотые,
    Ясный взор слезинки замутили.
    Ничего-то девушка не помнит,
    Помнит лишь одну дорогу в омут,
    Только тише, чем кутенок в сенцах,
    Шевельнулась дочь у ней под сердцем.
    
    Дочка в пана родилась - красивой.
    Настегала дочку мать крапивой:
    "Не расти большой, расти здоровой,
    Крепкотелой, дерзкой, чернобровой,
    Озорной, спесивой, языкатой,
    Чтоб тебя не тронул пан проклятый.
    А придет он, потный, вислоусый,
    Да начнет сулить цветные бусы,
    Пояс драгоценный, ленту в косы, -
    Отпихни его ногою босой,
    Зашипи на пана, дочь, гусыней,
    Выдери его глаза косые!"


    1936

    Песня про солдата

    Шилом бреется солдат,
    Дымом греется...
    
    Шли в побывку
    Из Карпат
    Два армейца.
    
    Одному приснилось:
    Мать
    Стала гневаться,
    А другой шел
    Повидать
    Красну девицу.
    
    Под ракитой
    Небольшой,
    Под зеленою,
    Он ту девицу
    Нашел
    Застреленную.
    
    А чумак
    Уху варит
    При конце реки.
    "Шли тут нынче, -
    Говорит, -
    Офицерики.
    Извели они,
    Видать,
    Девку гарную!.."
    
    И подался
    Тот солдат
    В Красну Армию.


    1938

    Пластинка

           Л. К.
    
    Когда я уйду, -
    Я оставлю мой голос
    На черном кружке.
    Заведи патефон,
    И вот,
    Под иголочкой,
    Тонкой, как волос,
    От гибкой пластинки
    Отделится он.
    
    Немножко глухой
    И немножко картавый,
    Мой голос тебе
    Прочитает стихи,
    Окликнет по имени,
    Спросит:
    "Устала?",
    Наскажет
    Немало смешной чепухи.
    
    И сколько бы ни было
    Злого, дурного,
    Печалей,
    Обид, -
    Ты забудешь о них.
    Тебе померещится,
    Будто бы снова
    Мы ходим в кино,
    Разбиваем цветник.
    
    Лицо твое
    Тронет волненья румянец.
    Забывшись,
    Ты тихо шепнешь:
    "Покажись!"
    
    Пластинка хрипнет
    И окончит свой танец -
    Короткий,
    Такой же недолгий,
    Как жизнь.


    1939

    Плач

    В убежище плакал ребенок,
    И был нестерпимо высок,
    И был раздирающе звонок
    Подземный его голосок.
    
    Не треском смешных погремушек,
    Что нас забавляли, блестя, -
    Отрывистым грохотом пушек
    Земля повстречала дитя.
    
    Затем ли живет он? Затем ли
    На свет родила его мать,
    Чтоб в яму, в могилу, под землю
    Ребенка живым закопать?
    
    Ему не забыть этой были:
    Как выла сирена в ночи,
    Как небо наотмашь рубили
    Прожекторы, точно мечи.
    
    Седой, через долгие годы
    Он вспомнит: его увели
    От бомб, что неслись с небосвода,
    В глубокие недра земли.
    
    И если он выживет - где бы
    И как бы ни лег его путь, -
    Он всюду, боящийся неба,
    К земле будет голову гнуть.


    17 августа 1941

    Подмосковная осень

    В Перово пришла подмосковная осень
    С грибами, с рябиной, с ремонтами дач.
    Ты больше, пиджак парусиновый сбросив,
    Не ловишь ракеткою теннисный мяч.
    
    Березки прозрачны, скворечники немы,
    Утрами морозец хрустит по садам:
    И дачница в город везет хризантемы,
    И дачник увязывает чемодан.
    
    На мокрых лугах зажелтелась морошка.
    Охотник в прозрачном и гулком лесу,
    По топкому дерну шагая сторожко,
    Несет в ягдташе золотую лису.
    
    Бутылка вина кисловата, как дрожжи.
    Закурим, нальем и послушаем, как
    Шумит элегический пушкинский дождик
    И шаткую свечку колеблет сквозняк.
    


    1936

    Поединок

    К нам в гости приходит мальчик
    Со сросшимися бровями,
    Пунцовый густой румянец
    На смуглых его щеках.
    Когда вы садитесь рядом,
    Я чувствую, что меж вами
    Я скучный, немножко лишний,
    Педант в роговых очках.
    
    Глаза твои лгать не могут.
    Как много огня теперь в них!
    А как они были тусклы...
    Откуда же он воскрес?
    Ах, этот румяный мальчик!
    Итак, это мой соперник,
    Итак, это мой Мартынов,
    Итак, это мой Дантес!
    
    Ну что ж! Нас рассудит пара
    Стволов роковых Лепажа
    На дальней глухой полянке,
    Под Мамонтовкой, в лесу.
    Два вежливых секунданта,
    Под горкой - два экипажа,
    Да седенький доктор в черном,
    С очками на злом носу.
    
    Послушай-ка, дорогая!
    Над нами шумит эпоха,
    И разве не наше сердце -
    Арена ее борьбы?
    Виновен ли этот мальчик
    В проклятых палочках Коха,
    Что ставило нездоровье
    В колеса моей судьбы?
    
    Наверно, он физкультурник,
    Из тех, чья лихая стайка
    Забила на стадионе
    Испании два гола.
    Как мягко и как свободно
    Его голубая майка
    Тугие гибкие плечи
    Стянула и облегла!
    
    А знаешь, мы не подымем
    Стволов роковых Лепажа
    На дальней глухой полянке,
    Под Мамонтовкой, в лесу.
    Я лучше приду к вам в гости
    И, если позволишь, даже
    Игрушку из Мосторгсина
    Дешевую принесу.
    
    Твой сын, твой малыш безбровый
    Покоится в колыбели,
    Он важно пускает слюни,
    Вполне довольный собой.
    Тебя ли мне ненавидеть
    И ревновать к тебе ли,
    Когда я так опечален
    Твоей морщинкой любой?
    
    Ему покажу я рожки,
    Спрошу: "Как дела, Егорыч?"
    И, мирно напившись чаю,
    Пешком побреду домой.
    И лишь закурю дорогой,
    Почуяв на сердце горечь,
    Что наша любовь не вышла,
    Что этот малыш - не мой.


    1933

    Полустанок

    Седой военный входит подбоченясь
    В штабной вагон, исписанный мелком.
    Рыжебородый тощий ополченец
    По слякоти шагает босиком.
    
    Мешком висит шинель на нем, сутулом,
    Блестит звезда на шапке меховой.
    Глухим зловещим непрерывным гулом
    Гремят орудья где-то под Москвой.
    
    Проходит поезд. На платформах - танки.
    С их башен листья блеклые висят.
    Четвертый день на тихом полустанке
    По новобранцам бабы голосят.
    
    Своих болезных, кровных, богом данных
    Им провожать на запад и восток...
    А беженцы сидят на чемоданах,
    Ребят качают, носят кипяток.
    
    Куда они? В Самару - ждать победу?
    Иль умирать?.. Какой ни дай ответ, -
    Мне все равно: я никуда не еду.
    Чего искать? Второй России нет!


    11 октября 1941

    Приглашение на дачу

    ...Итак, приезжайте к нам завтра, не позже!
    У нас васильки собирай хоть охапкой.
    Сегодня прошел замечательный дождик -
    Серебряный гвоздик с алмазною шляпкой.
    
    Он брызнул из маленькой-маленькой тучки
    И шел специально для дачного леса,
    Раскатистый гром - его верный попутчик -
    Над ним хохотал, как подпивший повеса.
    
    На Пушкино в девять идет электричка.
    Послушайте, вы отказаться не вправе:
    Кукушка снесла в нашей роще яичко,
    Чтоб вас с наступающим счастьем поздравить!
    
    Не будьте ленивы, не будьте упрямы.
    Пораньше проснитесь, не мешкая встаньте.
    В кокетливых шляпах, как модные дамы,
    В лесу мухоморы стоят на пуанте.
    
    Вам будет на сцене лесного театра
    Вся наша программа показана разом:
    Чудесный денек приготовлен на завтра,
    И гром обеспечен, и дождик заказан!


    6 июля 1945

    Природа

    Что делать? Присяду на камень,
    Послушаю иволги плач.
    Брожу у забитых досками,
    Жильцами покинутых дач.
          
    Еще не промчалось и года,
    Как смолкли шаги их вдали.
    Но, кажется, рада природа,
    Что люди отсюда ушли.
          
    Соседи в ночи незаметно
    Заборы снесли на дрова,
    На гладких площадках крокетных
    Растет, зеленея, трава.
          
    Забывши хозяев недавних,
    Весь дом одряхлел и заглох,
    На стенах, на крышах, на ставнях
    Уже пробивается мох.
          
    Да зеленью, вьющейся дико,
    К порогу забившей пути,
    Повсюду бушует клубника,
    Что встарь не хотела расти.
          
    И если, бывало, в скворечнях
    Скворцы приживались с трудом,
    То нынче от зябликов вешних
    В саду настоящий содом!
          
    Тут, кажется, с нашего века
    Прошли одичанья века...
    Как быстро следы человека
    Стирает природы рука!


    28 июня 1942

    Прошение

    Ваше благородие! Теперь косовица,
    Хлебушек сечется, снимать бы пора.
    Руки наложить? На шлее удавиться?
    Не обмолотить яровых без Петра.
    
    Всех у нас работников - сноха да внучек.
    Молвить по порядку, я врать не люблю,
    Вечером пришли господин поручик
    Вроде бы под мухой. Так, во хмелю.
    
    Начали - понятное дело: пьяный,
    Хмель хотя и ласковый, а шаг до греха, -
    Бегать за хозяйкой Петра, Татьяной,
    Которая нам сноха.
    
    Ты из образованных? Дворянского рода?
    Так не хулигань, как последний тать.
    А то повалил посреди огорода,
    Принялся давить, почал хватать.
    
    Петр - это наш, это - мирный житель:
    А ни воровать, а ни гнать самогон.
    Только, ухватившись за ихний китель,
    Петр ненароком сорвал погон.
    
    Малый не такой, чтобы драться с пьяным,
    Тронул их слегка, приподнял с земли.
    Они же осерчали. Грозя наганом,
    Взяли и повели.
    
    Где твоя погибель - поди приметь-ка,
    Был я у полковника, и сам не рад.
    Говорит: "Расстреляем!" Потому как Петька
    Будто бы есть "большевистский гад".
    
    Ваше благородие! Прилагаю при этом
    Сдобных пирогов - напекла свекровь.
    Имей, благодетель, сочувствие к летам,
    Выпусти Петра, пожалей мою кровь.
    
    А мы с благодарностью - подводу, коня ли,
    Последнюю рубашку, куда ни шло...
    А если Петра уже разменяли -
    Просим отдать барахло.


    1929, Днепропетровск

    * * *

    Прощай, прощай, моя юность,
    Звезда моя, жизнь, улыбка!
    Стала рукой мужчины
    Мальчишеская рука.
    Ты прозвенела, юность,
    Как дорогая скрипка
    Под легким прикосновеньем
    Уверенного смычка.
    Ты промелькнула, юность,
    Как золотая рыбка,
    Что канула в сине море
    Из сети у старика!


    1938

    Распутин

    В камнях вылуща, в омутах вымоча,
    Стылый труп отрыгнула вода.
    Осталась от Григорий Ефимыча
    Много-много - одна борода!
    Дух пошел. Раки вклещились в бороду.
    Примерзает калоша ко льду.
    Два жандарма проводят по городу
    Лошадь с прахом твоим в поводу.
    И бредут за санями вдовицами
    Мать-царица и трое княжон...
    Помнишь: баба твоя белолицая
    Говорила: "Не лезь на рожон!"
    Нет! Поплелся под арки Растрельины
    С посошком за горючей мечтой!..
    Слушай, травленный, топленный, стрелянный,
    Это кто ж тебя так и за что?
    Не за то ли, что кликал ты милкою
    Ту, что даже графьям неровня?
    Что царицу с мужицкой ухмылкою
    Ты увел, как из стойла коня?..
    Слизни с харями ряженых святочных!
    С их толпою равняться тебе ль?
    Всей Империи ты первый взяточник,
    Первый пьяница, первый кобель!..
    Помнишь, думал ты зорькою тающей:
    "Не в свою я округу забрел!"
    Гришка-Гришка! Высоко летаешь ты,
    Да куда-то ты сядешь, орел?
    Лучше б травы косить. Лучше б в девичьей
    Щупать баб да петрушку валять,
    Чем под нож дураков Пуришкевичей
    Бычье горло свое подставлять!
    Эх, пройтиться б теперь с песней громкою
    В заливные луга, где косьба!..
    Хоть и в княжьих палатах - да фомкою
    Укокошили божья раба!


    1935

    Родина

    Весь край этот, милый навеки,
    В стволах белокорых берез,
    И эти студеные реки,
    У плеса которых ты рос.
    
    И темная роща, где свищут
    Всю ночь напролет соловьи,
    И липы на старом кладбище,
    Где предки уснули твои.
    
    И синий ласкающий воздух,
    И крепкий загар на щеках,
    И деды в андреевских звездах,
    В высоких седых париках.
    
    И рожь на полях непочатых,
    И эта хлеб-соль средь стола,
    И псковских соборов стрельчатых
    Причудливые купола.
    
    И фрески Андрея Рублева
    На темной церковной стене,
    И звонкое русское слово,
    И в чарочке пенник на дне.
    
    И своды лабазов просторных,
    Где в сене - раздолье мышам,
    И эта - на ларчиках черных -
    Кудрявая вязь палешан.
    
    И дети, что мчатся, глазея,
    По следу солдатских колонн,
    И в старом полтавском музее
    Полотнища шведских знамен.
    
    И санки, чтоб вихрем летели!
    И волка опасливый шаг,
    И серьги вчерашней метели
    У зябких осинок в ушах.
    И ливни - такие косые,
    
    Что в поле не видно ни зги...
    Запомни:
    Всё это - Россия,
    Которую топчут враги.


    16 августа 1942

    * * *

    Россия! Мы любим неяркий свет
    Твоих сиротливых звезд.
    Мы косим твой хлеб. Мы на склоне лет
    Ложимся на твой погост.
    
    Россия! Ты - быстрый лесной родник,
    Степной одинокий стог,
    Ты - первый ребячески звонкий вскрик,
    Глухой стариковский вздох.
    
    Россия! Мы все у тебя в долгу.
    Ты каждому - трижды мать.
    Так можем ли мы твоему врагу
    В служанки тебя отдать?..
    
    На жизнь и на смерть пойдем за тобой
    В своей и чужой крови!
    На грозный бой, на последний бой,
    Россия, благослови!


    Декабрь 1942 г.

    Сердце

       Бродячий сюжет
    
    Девчину пытает казак у плетня:
    "Когда ж ты, Оксана, полюбишь меня?
    Я саблей добуду для крали своей
    И светлых цехинов, и звонких рублей!"
    Девчина в ответ, заплетая косу:
    "Про то мне ворожка гадала в лесу.
    Пророчит она: мне полюбится тот,
    Кто матери сердце мне в дар принесет.
    Не надо цехинов, не надо рублей,
    Дай сердце мне матери старой твоей.
    Я пепел его настою на хмелю,
    Настою напьюсь - и тебя полюблю!"
    Казак с того дня замолчал, захмурел,
    Борща не хлебал, саламаты не ел.
    Клинком разрубил он у матери грудь
    И с ношей заветной отправился в путь:
    Он сердце ее на цветном рушнике
    Коханой приносит в косматой руке.
    В пути у него помутилось в глазах,
    Всходя на крылечко, споткнулся казак.
    И матери сердце, упав на порог,
    Спросило его: "Не ушибся, сынок?"


    1935

    * * *

    Скинуло кафтан зеленый лето,
    Отсвистели жаворонки всласть.
    Осень, в шубу желтую одета,
    По лесам с метелкою прошлась,
    Чтоб вошла рачительной хозяйкой
    В снежные лесные терема
    Щеголиха в белой разлетайке -
    Русская румяная зима!


    1 октября 1942

    Соловей

    Несчастный, больной и порочный
    По мокрому саду бреду.
    Свистит соловей полуночный
    Под низким окошком в саду.
    
    Свистит соловей окаянный
    В саду под окошком избы.
    "Несчастный, порочный и пьяный,
    Какой тебе надо судьбы?
    
    Рябиной горчит и брусникой
    Тридцатая осень в крови.
    Ты сам свое горе накликал,
    Милуйся же с ним и живи.
    
    А помнишь, как в детстве веселом
    Звезда протирала глаза
    И ветер над садом был солон,
    Как детские губы в слезах?
    
    А помнишь, как в душные ночи,
    Один между звезд и дубов,
    Я щелкал тебе и пророчил
    Удачу твою и любовь?.."
    
    Молчи, одичалая птица!
    Мрачна твоя горькая власть.
    Сильнее нельзя опуститься,
    Страшней невозможно упасть!
    
    Рябиной и горькой брусникой
    Тропинки пропахли в бору.
    Я сам свое горе накликал
    И сам с этим горем умру.
    
    Но в час, когда комья с лопаты
    Повалятся в яму, звеня,
    Ты вороном станешь, проклятый,
    За то, что морочил меня!


    1936

    Страдания молодого классика

    Всегда ты на людях,
    Как слон в зверинце,
    Как муха в стакане,
    Как гусь на блюде...
    Они появляются из провинций,
    Способные молодые люди.
    
    "У вас одна комната?
    Ах, как мало!
    Погодка стоит -
    Не придумать плоше!"
    Ты хмуришься
    И отвечаешь вяло:
    "Снимайте, снимайте свои калоши!"
    
    Ты грустно оглядываешь знакомых
    И думаешь:
    "Ну, добивайте сразу!"
    Куда там!
    Они извлекают гомы
    Любовных стихов,
    Бытовых рассказов.
    
    "Быть может, укажете недостаток?
    Родной!
    Уделите одну минуту!
    Вы заняты?
    Я буду очень краток:
    В поэмке
    Всего восемнадцать футов!"
    
    Мелькают листы.
    Вдохновенье бурно.
    Чтецы невменяемы, -
    Бей их, режь ли...
    Ты слушаешь.
    Ты говоришь:
    - Недурно! -
    И - лжешь.
    Ибо ты от природы вежлив.
    
    На ходиках без десяти двенадцать.
    Ты громко подтягиваешь бечевку,
    Но гости твои говорят:
    - Признаться,
    У вас так уютно!
    Мы к вам с ночевкой.
    
    Ты громко вздыхаешь!
    - Ложитесь с миром! -
    И думаешь
    День ото дня плачевней:
    Во что превратилась твоя квартира?
    В ночлежку?
    В родильный приют?
    В харчевню?
    
    А ночью под сердцем
    Тихонько плачет
    Утопленный в пресной дневной водице
    Твой стих,
    Что был вовсе не плохо начат,
    Но помер в тебе,
    Не успев родиться.
    
    И, стиснувши, как рукоять кинжала,
    Мундштук безобиднейший,
    В нервной дрожи
    Ты думаешь:
    "Муза уже сбежала.
    Жена собирается сделать то же..."
    
    А утром,
    Когда постучит знакомый,
    Ты снова в себе не найдешь сноровки
    Ему на докучный вопрос:
    "Вы дома?" -
    Раздельно ответить:
    "В командировке".


    1937

    * * *

    Такой ты мне привиделась когда-то:
    Молочный снег, яичная заря.
    Косые ребра будки полосатой,
    Чиновничья припрыжка снегиря.
    
    Я помню чай в кустодиевском блюдце,
    И санный путь, чуть вьюга улеглась,
    И капли слез, которые не льются
    Из светло-серых с поволокой глаз...
    
    Что ж! Прав и я: бродяга - дым становий,
    А полководец - жертвенную кровь
    Любил в тебе... Но множество любовей
    Слилось в одну великую любовь!


    1944

    * * *

    Ты говоришь, что наш огонь погас,
    Твердишь, что мы состарились с тобою,
    Взгляни ж, как блещет небо голубое!
    А ведь оно куда старее нас...


    1944

    Уголёк

    Минуют дни незаметно,
    Идут года не спеша...
    Как искра, ждущая ветра,
    Незримо зреет душа.
          
    Когда налетевший ветер
    Раздует искру в пожар,
    Слепые люди заметят:
    Не зря уголек лежал!


    23 октября 1941

    * * *

              Да, и такой, моя Россия...
    
                                А. Блок
    
    Хочешь знать, что такое Россия -
    Наша первая в жизни любовь?
    Милый друг! Это ребра косые
    Полосатых шлагбаумных столбов.
    Это щебет в рябиннике горьком,
    Пар от резвых коней на бегу,
    Это желтая заячья зорька,
    След на сахарном синем снегу.
    Это пахарь в портах полотняных,
    Пес, что воет в ночи на луну,
    Это слезы псковских полонянок
    В безутешном ливонском плену,
    Это горькие всхлипы гармоник,
    Свет далеких пожаров ночных,
    Это- кашка, татарка и донник
    На высоких могилах степных.
    Это- эхо от песни усталой,
    Облаков перелетных тоска,
    Это свист за далекой заставой
    Да лучина в окне кабака.
    Это хлеб в узелке новобранца,
    Это туз, что нашит на плечо,
    Это дудка в руке Самозванца,
    Это клетка, где жил Пугачев.
    Да, страна наша не была раем:
    Нас к земле прибивало дождем.
    Но когда мы ее потеряем,
    Мы милей ничего не найдем.


    18 сентября 1942

    Христос и литейщик

    Ходит мастер Грачев
    Между ломом наполненных бочек,
    Закипает вагранка,
    И вязкая шихта густа.
    
    Растворяются двери,
    И пятеро чернорабочих
    На тяжелой тележке
    В литейку привозят Христа,
    Он лежит, как бревно,
    Перед гулкой сердитой вагранкой,
    Притаившись молчит,
    Как баран под ножом на торгу.
    На челе его - венчик.
    На впалой груди его - ранка.
    И Грачев молотком
    Ударяет в зеленый чугун!
    
    "Ты мне адом грозил,
    Жизнь и труд у меня отбирая,
    Ты мне рай обещал
    За терпенье мое на земле,
    Я не верю в тебя.
    Мне не нужно ни ада, ни рая.
    Собирайся, обманщик,
    Ты сам побываешь в котле!
    Хочешь ты или нет, -
    Ты нас выручишь, идол грошовый,
    Ты нам дашь свое тело, -
    Густой и тягучий металл.
    
    Переплавив тебя,
    Мы в вагонах чугунной дешевой,
    Облегченной деталью
    Заменим цветную деталь.
    Те, с тележкою, ждут.
    И Грачев говорит: "Унесите!"
    Рельсы глухо звенят,
    И вагранка бурлит горячо.
    "Не греши, человек!" -
    Лицемерно взывает спаситель.
    "Я сварю тебя, боже!" -
    Ему отвечает Грачев.
    И чугунного бога
    К вагранке несут приседая,
    И смеясь погружают
    В горячий кисель чугуна.
    Он скрывается весь,
    Лишь рука миродержца худая,
    Сложена для креста,
    Из вагранки вылазит одна.
    Он вздымал эту руку
    С перстом, заостренным и тонким,
    Проповедуя нищим
    Смиренье в печали земной,
    Над беременной бабой,
    Над чахлым цинготным ребенком,
    Над еврейским погромом,
    Над виселицей, над войной.
    
    Мастер ходит вокруг,
    Подсыпая песок понемногу,
    Мастер пену снимает,
    И рыжая пена редка.
    "Убери твою руку!" -
    Грачев обращается к богу,
    А вагранка бурлит,
    И она исчезает, рука...
    
    Исчезает навеки!
    С размаху по лживому богу
    Человек тяжело
    Ударяет железным багром,
    Чтоб с Христом заодно
    Навсегда позабыли дорогу
    В нашу чистую землю
    И виселица и погром!
    
    Тонет в грохоте Швеллерный,
    Сборка стрекочет и свищет,
    Гидравлический ухает,
    Кузня разводит пары.
    Это дышит Индустрия,
    Это Вагонный в Мытищах,
    Напрягаясь, гудит,
    Ликвидируя долгий прорыв.
    
    Я люблю этот гул,
    Я привык к механическим бурям,
    Я на камень сажусь
    Меж набитых землею опок.
    И подходит Грачев.
    И Грачев предлагает: "Закурим..."
    Что ж, товарищ, закурим,
    Покуда он варится - бог.


    1933

    Художнику

      шуточное
    
                      Б. Иванову
    
    Подшивающий бумажки,
    Затерялся в наших буднях
    Маленькой многотиражки
    Уважаемый сотрудник.
    
    Быть бы вам тореадором
    Где-нибудь в Севилье старой,
    На балконы бы к сеньорам
    Лезть со шпагой и гитарой,
    
    На ковре у милых ножек
    Разразиться б серенадой,
    Распугав севильских кошек
    Оглушительной руладой.
    
    И ходить, как учит мода,
    В шляпе и в плаще расшитом;
    Из "крестового похода"
    С фонарем вернуться - битым,
    
    Но, отделавшись испугом,
    Вновь заняться б флиртом, пеньем,
    Всем сеньорам стать бы другом
    И грозою - всем дуэньям;
    
    И носить на медной пряжке
    Пять каменьев изумрудных...
    Маленькой многотиражки,
    Уважаемый сотрудник!


    1933

    Цветок

    Я рожден для того, чтобы старый поэт
    Обо мне говорил золотыми стихами,
    Чтобы Дафнис и Хлоя в четырнадцать лет
    Надо мною впервые смешали дыханье,
    Чтоб невеста, лицо погружая в меня,
    Скрыла нежный румянец в минуту помолвки.
    Я рожден, чтоб в сиянии майского дня
    Трепетать в золотистых кудрях комсомолки.
    Одинаково вхож во дворец и в избу,
    Я зарей позолочен и выкупан в росах...
    Если смерть проезжает в стандартном гробу,
    Торопливая, на неуклюжих колесах,
    То друзья и на гроб возлагают венок, -
    Чтоб и в тленье мои лепестки трепетали.
    Тот, кто умер, в могиле не так одинок
    И несчастен, покуда там пахнет цветами.
    Украшая постельку, где плачет дитя,
    И могильной ограды высокие жерди,
    Я рожден утешать вас, равно золотя
    И восторги любви, и терзания смерти.
    


    1939

    Цыганка

    Устав от разводов и пьянок,
    Гостиных и карт по ночам,
    Гусары влюблялись в цыганок,
    И седенький поп их венчал.
    
    "Дворянки" в капотах широких
    Навагу едали с ножа,
    Но староста знал, что оброка
    Не даст воровать госпожа.
    
    И слушал майор в кабинете,
    Пуская дымок сквозь усы,
    Рассказ, как "мужицкие" дети
    Барчатам разбили носы!..
    
    Он знал, что когда он отдышит
    И сляжет, и встретит свой час, -
    Цыганка поднимет мальчишек
    И в корпус кадетский отдаст.
    
    И вот уходил ее сверстник,
    Ее благодетель - во тьму,
    И пальцы в серебряных перстнях
    Глаза закрывали ему.
    
    Под гул севастопольской пушки
    Вручал старшина Пантелей
    Барчонку от смуглой старушки
    Иконку и триста рублей.
    
    Старушка в наколке нелепой
    По дому бродила с клюкой,
    И скоро в кладбищенском склепе
    Ложили ее на покой.
    
    А сыну глядела Россия,
    Ночная метель и гроза
    В немного шальные, косые,
    С цыганским отливом глаза...
    
    Доныне в усадебке старой
    Остались следы этих лет:
    С малиновым бантом гитара
    И в рамке овальной портрет.
    
    В цыганкиных правнуках слабых
    Тот пламень дотлел и погас,
    Лишь кровь наших диких прабабок
    Нам кинется в щеки подчас.


    16 января 1944

    * * *

    Юность! Ты не знаешь власти детских ручек,
    Голоска, что весел, ломок и высок.
    Ты не понимаешь, что, как звонкий ключик,
    Сердце открывает этот голосок!


    1944

    * * *

    Я не знаю, что на свете проще?
    Глушь да топь, коряги да пеньки.
    Старая березовая роща,
    Редкий лес на берегу реки.
    
    Капельки осеннего тумана
    По стволам текут ручьями слез.
    Серый волк царевича Ивана
    По таким местам, видать, и вез.
    
    Ты родись тут Муромцем Илюшей,
    Ляг на мох и тридцать лет лежи.
    Песни пой, грибы ищи да слушай,
    Как в сухой траве шуршат ужи.
    
    На сто верст кругом одно и то же:
    Глушь да топь, чижи да дикий хмель.
    Отчего ж нам этот край дороже
    Всех заморских сказочных земель?


    20 сентября 1942

    Я

    Много видевший, много знавший,
    Знавший ненависть и любовь,
    Всё имевший, всё потерявший
    И опять всё нашедший вновь.
    
    Вкус узнавший всего земного
    И до жизни жадный опять,
    Обладающий всем и снова
    Всё стремящийся потерять.


    Июнь 1945 г.



    Всего стихотворений: 96



  • Количество обращений к поэту: 8058





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия