Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Аркадий Сергеевич Бухов

Аркадий Сергеевич Бухов (1889-1937)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Афинские ночи

    Сарапьянц из "Курьера" и Теткин из "Края", 
    Сознавая, что жизнь наслаждений короче, 
    И мещанскую этику зло презирая, 
    По субботам открыли афинские ночи. 
    Декадентка Петрова, вдова-акушерка, 
    Две матерые, местно-известные Фрины 
    В уголке, где трясется без книг этажерка, 
    Обнажаются гордо и знойно-картинно... 
    Обстановка афинская стильно-красива: 
    На стене Айвазовский, открыток две пары, 
    На столе - колбаса, солонина и пиво, 
    В гонорарные дни - монпансье и сигары. 
    Ах, афинские ночи античного тона, 
    Сколько в вас отреченья от нудной морали, 
    Сколько красок в волнах голубого хитона 
    Из утащенной на ночь кухаркиной шали!.. 
    Правда, пристав здесь видит одно балагурство, 
    Но по клубам шипят о крушеньи устоев... 
    Да, недаром сюда прибегают с дежурства 
    Фармацевт Шепшелевич и писарь Обоев... 
    Да, недаром, продав букинистам все книги 
    И собрав восемнадцать рублей торопливо, 
    Гимназисты нашли помещенье для лиги 
    (Как у тех...) и скупают сигары и пиво. 
    А в "Общественном сквере", на главной аллее, 
    Представители "Края" с "Курьером" едва ли 
    Не слыхали, как шепчут подросточки, млея: 
    "...Это те, что... афинские ночи... Узнали?.." 


    1912

    Вспомните!

      Юбилейное
    
    Много вас, в провинциальной тине
    Утопивших грустно имена,
    Все еще питается доныне
    Распыленным прахом Щедрина.
    Много вас, с повадкой хитрой, волчьей,
    Под цензурным крепким колпаком
    Подбирает капли едкой желчи,
    Оброненной умным стариком.
    Ваш читатель ласковей и проще,
    Чем у нас,- он любит простоту,
    Но устал: от гласных и от тещи
    И от нравов граждан Тимбукту...
    Знаю я, когда сосед - Европа,
    Тяжело перо переломить,
    Между строчек с запахом Эзопа
    Щедриным исправника громить...
    Тяжело потертые словечки
    Доставать из пожелтевших книг,
    Старый смех топить в газетной речке,
    Потеряв свой собственный язык.
    Так-то так... А все-таки берете,
    В тине душ бессилье затая:
    Щедриным, друзья мои, живете,
    Щедриным питаетесь, друзья...
    Мы - рабы одной каменоломни,
    Что зовется - русская печать,
    И теперь одно лишь слово - вспомни! -
    Мне собрату хочется сказать...
    Вспомни, брат, того, кто нам когда-то
    Дал слова, какие знал один...
    . . . . . . . . . . . . . . . .
    И услышу отповедь собрата:
    "Что пристал? Я сам себе - Щедрин".


    Два Наполеона

    Да, были два Наполеона: 
    Один из книг, с гравюр и карт. 
    Такая важная персона. 
    Другой был просто - Бонапарт. 
    
    Один с фигурой исполина. 
    Со страхом смерти не знаком. 
    Другого била Жозефина 
    В минуты ссоры башмаком. 
    
    Один, смотря на пирамиды, 
    Вещал о сорока веках. 
    Другой к артисткам нес обиды 
    И оставался в дураках. 
    
    Мне тот, другой, всегда милее. 
    Простой, обычный буржуа, 
    Стихийный раб пустой идеи, 
    Артист на чуждом амплуа. 
    
    Я не кощунствую: бороться 
    Со всей историей не мне... 
    Такого, верю, полководца 
    Не будет ни в одной стране. 
    
    Наполеон был наготове 
    Всесильной логикой штыка 
    По грудам тел и лужам крови 
    Всего достичь наверняка. 
    
    Ему без долгих размышлений 
    Авторитетов разных тьма 
    Прижгла ко лбу печатью "гений" 
    Взамен позорного клейма... 
    
    Но тот, другой, всегда с иголки 
    Одетый в новенький мундир, 
    В традиционной треуголке, 
    Незрелых школьников кумир, 
    
    Мне и милей, и ближе втрое, 
    И рад я ставить всем в пример, 
    Как может выбиться в герои 
    Артиллерийский офицер. 


    1912

    Жестокий

    Дубровин с тощею сумой 
    Стоял, просящий подаянья 
    На "Знамя русское" с мольбой 
    И для себя - на пропитанье... 
    
    Копейку только он просил, 
    И взор являл живую муку... 
    Тут Пуришкевич проходил 
    И... плюнул доктору на руку... 
    
    Так иногда кадет иной, 
    От оптимизма весь неистов, 
    Победы ждет... А за спиной 
    Давно стоит суровый пристав... 
    
    У некоего г. Лермонтова позаимствовал 
    Арк. Б. - в 1908 г. 


    Как это произошло

        Поклонникам новых форм творчества с искренним и трогательным отвращением посвящает автор эти неудачные стихи
    
    
    Издохшая крыса лежит на дороге. 
    Смердит, вытекая, отравленный гной. 
    Прохожий опасливо смотрит на ноги 
    И даже собака бежит стороной. 
    
    И только какие-то два идиота 
    Пришли умиляться гниющим куском: 
    - Вы знаете - пакость, но чуется что-то... 
    - В ней выявлен вызов красивым броском. 
    
    Издохшая крыса сама не хотела 
    Брильянтом природы зачем-то прослыть: 
    Издохла и просто гнила, как умела, 
    Как всякая крыса умеет погнить. 
    
    Но два идиота с улыбкою плоской 
    И с трепетом ревностным крысу снесли 
    На место покойной Венеры Милосской 
    И сделали надпись: "Прохожий, внемли..." 
    
    Я видел ту крысу и нюхал тот запах, 
    Которым наполнила воздух она. 
    Я видел толпу, трепетавшую в лапах 
    Цинизма и шутки морального дна. 
    
    И если при мне говорят о брильянте, 
    Еще утвержденном одним знатоком, 
    Я только смеюсь и прошу их: - Отстаньте... 
    Позвольте хоть мне-то не быть дураком...


    Ласковое

    Тусклый свет забрезжит очень скоро, 
    Но пока - здесь ласковый уют. 
    Темные, малиновые шторы 
    Полумрак спокойно берегут. 
    Я устал от ежедневной гонки, 
    Но сегодня бросил все дела, 
    Оттого, что - пальцы ваши тонки, 
    Оттого, что - кожа так бела. 
    Наши встречи редки и пугливы, 
    Точно тени около костра. 
    Мне приятно-странно: как могли вы 
    Стать так быстро нежной, как сестра. 
    Пусть спокойный, медленный рассудок 
    На порывы наложил печать: 
    Кажется - как запах незабудок 
    Голос ваш умею я вдыхать. 
    Я уйду. Я знаю: вы устало 
    Улыбнетесь ласково мне вслед. 
    Злая страсть с насмешкой спросит: 
    - Мало? - 
    Благодарно сердце скажет: - Нет. 
    А назавтра - в суетливом гаме 
    Вдруг охватит теплая тоска, 
    Оттого, что вашими духами 
    Будет нежно пахнуть от платка.


    Легенда о страшной книге

       (Сергею Горному)
    
    Ему надевали железный сапог 
    И гвозди под ногти вбивали. 
    Но тайну не выдать измученный смог: 
    Уста горделиво молчали. 
    Расплавленным оловом выжгли глаза 
    И кости ломали сердито. 
    Был стон, и струилась кроваво слеза, 
    Но тайна была не раскрыта. 
    Сидит инквизитор, бледней полотна: 
    "Еще отпирается?! Ну-ка!" 
    Горящая жердь палачу подана. 
    Готовится новая мука. 
    "Сожгите! Но тайну узнайте вы мне - 
    Пусть скажет единое слово". 
    Шипит человеческий жир на огне, 
    Но - длится молчание снова. 
    Заплакал палач и бессильно сложил 
    К работе привыкшие руки. 
    Судья-инквизитор слезу уронил. 
    Как выдумать лучшие муки?! 
    Конвой зарыдал, и задумался суд. 
    Вдруг кто-то промолвил речисто: 
    "О ваше сиятельство! Пусть принесут 
    Стихи одного футуриста. 
    И пусть обвиняемый здесь же прочтет 
    Страничку, какую захочет..." 
    Судья предложившему руку трясет. 
    Палач, умилившись, хохочет. 
    Велели - и книгу на стол принесли: 
    Такая хорошая книга... 
    Измученный молча поднялся с земли 
    В предчувствии страшного мига. 
    "Довольно! - сказал он. - Пытали огнем. 
    Подвергли ненужным обидам, 
    Я гордо и честно стоял на своем 
    И только твердил вам: "Не выдам!" 
    Но если стихи футуриста читать - 
    Нет: лучше ботинок железный... 
    Какую там тайну вам надо узнать?! 
    Пожалуйста - будьте любезны..." 
    И выдана тайна. В глухой полумгле 
    Рассказана чья-то интрига. 
    Свершилось. И грозно лежит на столе 
    Кровавая страшная книга...


    1913

    * * *

    Ломоносов в шампанском! Ломоносов в шампанском!
    Удивительно вкусно, свежо и остро...
    Весь я в чем-то ужасном, крикливо мещанском,
    Но рукою привычной я берусь за перо.
    Я к поэзии прошлой отношусь, как к химере.
    Что писал Ломоносов - ужасно старо.
    Ломоносов - в малаге, Ломоносов - в мадере!
    С ананасом в желудке? - вот это остро.


    1915

    Письмо к редактору

    В душе омерзительно сиро,
    Всё выела жуткая моль,
    Но просит редактор сатиру...
    Смеяться? Ну что же: изволь...
    
              -----
    
    На днях у границы болгарской
    В какой-то веселенький миг
    Был в виде котлеты иожарской
    Изрублен столетний старик.
    Старуху гранатой убило,
    Да что ей - слепа итлуха...
    Вот смеху-то, смеху-то было:
    Желудок распорот... Ха, ха!
    
    Какой-то помещик на юге
    Комический выявил,пыл:
    Под смех трехрублевой подруги
    Двух старых евреев убил.
    Кричал он: "Я всех бы их в груде
    Кромсал и не чуял греха!"
    Посмейтесь же, добрые люди!
    Ну, что же, редактор: ха-ха!
    
    В провинции власть без поблажки,
    Там метод решительный мил:
    Профессор сидел в каталажке
    За то, что он паспорт забыл.
    Ученого хлебом кормили
    С водой, а водица плоха...
    Спасибо еще, не побили.
    Редактор! Ну что же: ха-ха!
    
              -----
    
    Мучительно наше сегодня,
    Где всё - наболевший вопрос;
    Редактор, не будьте же сводней
    Сатиры и искренних слез.
    
    Смеяться нетрудно, но верьте,
    Что жизнь - не пустой балаган
    И в жуткой процессии смерти
    Противно пускаться в канкан...


    <1913>

    Поэтам

    Пусть душа безвременьем убита: 
    Если в сердце алая мечта, 
    Не бросайте розы под копыта 
    Табунов усталого скота. 
    Замолкайте. Время не такое, 
    Чтобы нежность белого цветка 
    Разбудила гордое в герое, 
    Увлекла на подвиг дурака... 
    Все мертво. Ни песен, ни улыбок, 
    Стыд, и муть, и вялость без конца. 
    Точно цепь содеянных ошибок 
    Нам связала руки и сердца... 
    Все сейчас - моральные калеки. 
    Не для них ли думаете вы 
    Говорить о счастье, человеке 
    И о тихом шелесте травы... 
    Не поймут, не вникнут, хоть убейте. 
    Вашу святость примут за обман. 
    Не играйте, глупые, на флейте 
    Там, где нужен только барабан... 
    Нашим дням, когда и на пророке 
    Шутовства проклятого печать, 
    Не нужны ласкающие строки: 
    Научитесь царственно молчать.


    1912

    Приятный собеседник

        Набросок желчью
    
    Мысли - как трамвайные билетики,
    Жалкие, от станции до станции.
    Говорит он много об эстетике,
    О Бодлере, Ницше и субстанции.
    
    Весь такой он чуткий и мистический,
    Весь такой он нежный и лирический.
    Не люблю его я органически,
    Я при нем страдаю истерически.
    
    Сколько он со мной ни разговаривал,
    Сколько ни прикладывал старания, -
    Никогда его не переваривал,
    И на то имею основания.
    
    Я смотрю: за черепной коробкою
    Этой тли природою положена
    Смесь трухи с изжеванною пробкою
    И какой-то слизью переложена.
    
    Ничего другого. Ни горения,
    Ни сердечных взрывов, ни сомнения,
    Ни тоски, ни страсти, ни мучения...
    Человек? Нет: недоразумение.
    
    От портного - брюки с заворотами,
    От брошюр - солидные суждения,
    От кого-то - фразы с оборотами,
    От себя - лишь ужас вырождения.
    
    Лучше жить пустыми небылицами,
    Углубиться в мерзость запустения,
    Чем возиться с этими мокрицами...
    
                 -----
    
    Плюнь на них - хоть в этом утешение.


    <1915>

    Спекулянты

    Какая шальная блудница 
    Тряхнула позорной казной? 
    Я плюнул бы в мерзкие лица 
    Людей, обогретых войной. 
    Ползут, пресмыкаются воры, 
    Где алая кровь горяча. 
    Их мысли - витые узоры 
    На красном плаще палача. 
    Чьи руки, чьи хищные руки 
    В грязи потрясенной земли 
    Чужие мильонные муки 
    Куют бессердечно в рубли? 
    Купается в золоте тело 
    Прогнившей от выгод души... 
    За чье-то великое дело 
    Мстят гадины в жуткой тиши... 
    О если бы их вереница 
    Хоть раз бы прошла предо мной, 
    Я плюнул бы в мерзкие лица 
    Людей, обогретых войной... 


    1916

    Трагедия кубизма. Критическое стихотворение

    Рыдала девушка о брате.
    . . . . . . . . . . . . .
    Ты понял миг и воплотил:
    Поставил окуня в квадрате
    И кубом бок ему закрыл.
    Замазал небо острым клином,
    Вбил абажур от лампы в нос
    И, сделав подпись гуталином,
    К друзьям на выставку повез.
    Пришел туда же критик строгий,
    Угрюм, начитан и сердит.
    Порывшись в новом каталоге,
    Нашел он: "Женщина грустит".
    "Грустит... - подумал он, - однако
    Зачем же зонтик вместо глаз?
    А на бровях сидит собака
    И ест отточенный алмаз?
    Зачем на ухе - точно глыбы
    Каких-то розовых камней,
    А самый облик - в форме рыбы,
    И восемь ромбов жмутся к ней?!
    Зачем у ней фонарь под носом?!
    Фонарь и нос... Фонарь... Зачем?"
    Он приставал к тебе с вопросом,
    Но ты молчал, красиво-нем.
    Стемнело. Выставку закрыли.
    И опустел печально зал...
    Как лошадь загнанная, в мыле,
    Усталый критик познавал:
    "Зачем здесь рыба?.. и в квадрате?!
    Что должен куб обозначать?!"
    И рвал он волосы и платье,
    Не в силах смысла разгадать...
    Рыдал - и не было ответа.
    Когда ж забрезжил свет вдали,
    К крыльцу подъехала карета:
    В больницу критика свезли...
    И там, в припадке истеричном,
    Кричал он, ужасом объят:
    "Хочу быть смелым и кубичным!!
    Зачем, зачем я - не квадрат?!!"


    <1913>

    Тыловик

    Ног и чести не жалея, 
    Деньги хапая сплеча, 
    За войну он из пигмея 
    Превратился в богача. 
    
    Раболепствуя в прихожей 
    Снисходительных персон, 
    Этот тип с суконной рожей 
    Не один скопил мильон. 
    
    Здесь - поставит, там - укажет, 
    Здесь - припомнит, там - солжет, 
    Здесь - влиятельного смажет, 
    Там - разиню обстрижет. 
    
    Для кого война - забота, 
    Для него она - дурман, 
    Для него лишь всё - охота, 
    От которой сыт карман. 
    
    Раньше, робкий и прыщавый, 
    Говорлив, труслив и мал, 
    Котелок носил дырявый 
    И швейцаров обегал. 
    
    А теперь в другом наряде 
    И с улыбкой наглеца, 
    То, что раньше было сзади, 
    У него - взамен лица. 
    
    Это он пускает первый 
    По столице грязный слух, 
    Это он нам треплет нервы, 
    Фабрикант слонов из мух. 
    
    Он теперь везде внакладе, 
    Всё хватает, что плывет. 
    По головке случай гладит, 
    В каждой щелочке везет. 
    
    Но когда настанет время 
    И вода зальет пожар, 
    Тот же самый случай - в темя 
    Нанесет ему удар. 
    
    И когда его с мильоном 
    Втянет жирная земля. 
    Все со вздохом облегченным 
    Скажут: "То-то... Сдохла тля".


    Февраль 1917

    Философские стихи

    Птичка Божия не знает 
    Ни труда и ни забот: 
    Птичка сахар не скупает 
    И муку не бережет. 
    
    Птичка в песнях век проводит, 
    Ей не скучно без вина, 
    Птичка в лавочку не ходит - 
    Ей и мелочь не нужна. 
    
    Птичка спрыгает в курятник, 
    Пару зернышек сопрет. 
    Птичка Божия - не ратник 
    И на службу не пойдет. 
    
    Птичка Божия не плачет, 
    Ей нельзя газет читать, 
    Для других она не скачет 
    В кружку деньги собирать. 
    
    Завтра выберу полено - 
    Не забыть бы только мне! - 
    И уверенно задену 
    Птичку Божью по спине. 
    
    Перед кем мне быть в ответе? 
    Это ж свинство бытия: 
    Почему на белом свете 
    Не родился птичкой я?..


    1915

    Чего не успел написать Гейне

    Сказала раз Клара поэту: 
    "Мне надо героя в мужья: 
    Пойди и постранствуй по свету, 
    Вернешься героем - твоя". 
    
    Фриц понял, что плохи делишки, - 
    Хозяину продал часы, 
    Взял Шиллера томик под мышку 
    И в сумку кусок колбасы... 
    
    Немало с тех пор миновало; 
    Он сотни земель исходил, 
    И счастье поэта ласкало, 
    И случай ему ворожил. 
    
    Он был: музыкантом, артистом, 
    Врачом, полотером, судьей, 
    Маркёром, писцом, футуристом, 
    В нужде - городским головой. 
    
    Судьба не перечила хмуро. 
    Удаче он не был чужой: 
    Он стал королем Сингапура 
    И даже индийским раджой. 
    
    С открытой душой паладина 
    И с жутко неполной сумой 
    В родной переулок Берлина 
    Фриц взял и вернулся домой. 
    
    Из окон увидевши Фрица, 
    Сдержавшего строгий обет, 
    В истерику впала девица, 
    Любовь сохраняя шесть лет. 
    
    В восторгах два дня пламенея, 
    Поэт ей событья раскрыл, 
    Вдруг Клара спросила, бледнея: 
    "А ты... в унтерах не служил?.." 
    
    "Что? Я - в унтерах?! Да к чему же: 
    Я так покорю тебе мир". - 
    "Как, - вскрикнула Клара, - быть мужем, 
    Не зная, как носят мундир?! 
    
    Иди! Потеряла охоту 
    Быть нежной с таким дураком!" 
    И верите ль: в ту же субботу 
    Венчалась с одним денщиком... 
    
    Фриц запил... И с видом апаша 
    В пивных напивался и сох, 
    А вежливый Кларин папаша 
    Кричал ему ласково: "Hoch!"


    1914

    Что я написал бы, если бы он умер

    Ты в жизни шел походкой робкой,
    Не видя часто в ней ни зги.
    Под черепной твоей коробкой
    Лежали мертвые мозги.
    А жизнь-то вся, как на бумаге,
    До заключительной строки:
    Ни героической отваги,
    Ни созидающей тоски...
    На "нет" - ты отвечал: "не надо",
    На крик,- согнувшись в три дуги,
    С улыбкой ласкового гада
    Лизал послушно сапоги.
    Любовь считал пустой затеей
    И убежденья - пустяком,
    Ища свой хлеб и лбом и шеей,
    На четвереньках и ползком.
    Одет хоть скромно, но прилично
    (Где надо - смокинг, где - сюртук),
    Ты жил ведь, собственно, отлично
    Проворством языка и рук.
    Вот умер... Что ж... Мы все там будем...
    Мы все свершим загробный путь:
    Когда-нибудь да надо людям
    От скучных будней отдохнуть...
    Но я хотел бы для порядка
    Тебе в могилу кол вогнать:
    Боюсь, тебе там станет гадко
    И ты вернешься к нам опять...




    Всего стихотворений: 17



  • Количество обращений к поэту: 6216





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия