Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Любовь Никитична Столица

Любовь Никитична Столица (1884-1934)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Благодатный богомаз

         (Иконописец Андрей Рублев)
    
    Как под городом Москвою богомольной
    В роще-пуще заповедной златоствольной,
    Где ни филин не водился, ни упырь,
    Но где жил скворец-чернец и Бога славил,
    А отшельник-ельник свечи в небо ставил, -
    Древле славился Андроньев монастырь.
    
    Над горою яркотравной, плавносклонной
    Встал он, крепкий, крестоверхий, побеленный,
    Что корабль для неземного уж пути...
    А в янтарнодонной Яузе-речушке
    Отражались, как соты, лепясь друг к дружке,
    Кельи утлые - приют святых житий.
    
    И живал в одной из них во время оно,
    Послушание приняв писать иконы,
    Вельми чудный молодой монах Андрей -
    Ряса радужным мазком перепелёса,
    Сам невзрачный - худ и ряб, жидковолосый, -
    Но сияющие пламена очей!
    
    Он, бывало, на духу очистит совесть
    И, к труду постом-молитвою готовясь,
    Заключится, став для братии чужим...
    И разводит на меду, желтках и сусле
    Краски новые... И страх, унынье ль, грусть ли -
    Лишь Господь знал, что тогда владело им!
    
    Но потом, когда ступал он по подмосткам
    В храме троицком, соборе ли московском,
    Как бы все его менялось естество:
    Леп и легок. Весь лучился! Даже - куколь...
    И - ты мыслишь - сверху голубь реял-гукал?
    Нет, сам Дух Святой спускался на него!
    
    И сквозили стены воздухом-лазорем,
    И росли-цвели смарагдовым узором
    Кущи райских иль Сионских мощных древ,
    И лилось-вилось вдоль вый кудрей обилье,
    Никли веки, пели губы, стлались крылья
    Серафимски-взрачных юношей и дев...
    
    И сокровищем нам стала стенороспись,
    По игуменским веленьям, княжьей просьбе
    Сотворенная Андроньевским бельцом,
    Тихим, трепетным, в веснушинках и оспе,
    С дивным даром воплотившим в эту роспись
    Мир, желанный им и зримый за письмом.
    
    Мир небесный, что всей грезе русской близок,
    Где - криницы, крины... венчик, бела риза...
    Где Архангельский и лепет Девьих слов...
    Мир, где несть ни мужеска, ни женска пола
    И где духом пребывал, трудясь, как пчелы,
    Благодатный богомаз - Андрей Рублев.


    1929

    Весенняя муза

    Когда мне жизнь стокрылая вручила тайны нить,
    Во храм к жрецам вступила я - должна была вступить.
    
    Там совершалось верное служение векам -
    Бряцали лиры мерные, пел синий фимиам...
    
    То длился культ таинственный, великий, но былой:
    Был мертвым бог единственный, воспетый их хвалой!
    
    Вот - статуи, вот - мумии, вот - пышный саркофаг...
    Стояла я в раздумий, не в силах сделать шаг.
    
    И здесь казалась ложною та мысль, что, кроме сна,
    Есть где-нибудь тревожная, зеленая весна.
    
    Но ты мне, о Весенняя, на мир раскрыла дверь -
    Живу в душистой сени я с тобой сам-друг теперь.
    
    Как дети - беззаботны мы, как дикари - наги
    И плясками налетными чертим в лугах круги.
    
    Иль, сев на холм развлаженный под голубую ель,
    Перебирая скважины, возьму в уста свирель.
    
    Прильнув своим запястием к перстам неверных рук,
    Ты учишь с гордым счастием рождать великий звук.
    
    Твоим весельем душу я да напою навек!
    И пусть ликует, слушая те песни, человек!


    Вечер

    Закраек небес стал малиновым,
    Закраек болотин — седым,
    И гонится мостом калиновым
    Скотина к дворам отпертым.
    
    Проснулись в лесах за туманами
    Глазастые совы, сычи.
    Запахло цветами медвяными,
    Засели кричать дергачи.
    
    И жены торопятся с ведрами
    Певучий нагнуть журавель,
    Качая могучими бедрами
    И грезя про сон и постель.
    
    Мужья уж поют у околицы —
    От кос их сверканье и лязг,
    И бороды рыжие колются
    При встрече в час дремы и ласк.
    
    А бык по задворкам слоняется,
    Коров вызывая на рык,
    И солнце, бодая, склоняется —
    Рудой и неистовый бык!


    Видение

    Кто-то скачет в русских чащах 
    В мраке ночи и хвой, - 
    В горностаях, свет лучащих, 
    В латах медных, в лад звучащих, 
    Заревой, роковой... 
    
    На устах улыбка светит, 
    Гнев горит из очей. 
    Ствол, валун крестом он метит, - 
    И наводит дивный трепет 
    На зверей, на людей. 
    
    Кто-то мчит по русским топям 
    В мути марев и мхов, - 
    На коне с плясучим топом 
    И с жезлом, подобным копьям, - 
    Златобров и суров. 
    
    Месть таится под пятою, 
    А рука милость льёт. 
    Он кропит святой водою 
    Край, окапанный рудою, 
    Цвет болот и народ. 
    
    Не блуждает он, не тонет... 
    А уж входит во град! - 
    Злых жезлом железным гонит, 
    А других на путь свой клонит, 
    Как ягнят ваших стад... 
    
    Кто же Он, безмолвноустый, 
    Молодой и святой, 
    Взявший все бразды и узды 
    И несущий в место пусто 
    Древний крест золотой?! 


    Вихрь

    Как колюч, как могуч этот вихрь, о снегур!
    О, не мучь… Пожалей… И не бей… Чур же, чур!
    
    Злобой жжет синий лед глаз твоих. Как ты мог!
    Оглянись — постыдись: это люди. Ты — бог.
    
    Что мне взор, разговор смуглоликих мужчин!
    Среди них ты любим, витязь зим, ты один…
    
    Если б ты только знал, как устал их порыв! —
    Ты, что юн, как бурун, ты бы не был ревнив,
    
    Перестал б настигать и стегать белый жгут.
    Но люблю — муки длю: муки счастием жгут.


    Деревенская любовь

    В красный день, горячий — летний — длинный
    Полюбилися они друг дружке.
    Спели куманика и малина,
    Тонко пели комары и мушки.
    
    Он — могучий, загорелый, плотный,
    Засучив порты поверх колена,
    Вывозил дорогою болотной
    Серебристое, сухое сено.
    
    А она — стомленная, босая,
    Низко сдвинув на глаза платочек,
    Собирала, в бурачок бросая,
    Огненные ягоды меж кочек.
    
    Отговариваясь усталью и спешкой,
    Подвезти она вдруг попросила.
    С ласковой и грозною усмешкой
    Он кивнул и на воз поднял с силой.
    
    Там шутя, застенчиво и грубо,
    Сразу обнял в пышной, душной груде.
    Целовал малиновые губы,
    Трогал круглые девичьи груди.
    
    А потом они встречались часто
    За дремливой, золотистой рожью,
    Обнимаясь до луны глазастой
    С пылким шепотом, с стыдливой дрожью.
    
    И кругом — в игре простой и страстной
    Реяли по воздуху толкушки…
    В летний день — горячий, длинный, красный
    Полюбилися они друг дружке.


    * * *

    Дышит медом травяная глубина,
    Увиваются над ней туманы тюлевые...
    Вновь напевен воздух! Вновь жива весна!
    Улыбаюсь я, просторами разгуливая.
    
    Бытие мое смутили города,
    Думу девственную злобою укалывая.
    И вернулась, уж навек, я к вам сюда -
    Шири солнечные, влажности опаловые!
    
    Поступь трепетна. Испуган бледный лик.
    И дыханье холодно, как лето северное...
    А земной зеленый мир блажен, велик
    Мне объятья полонил охапкой клеверного.
    
    И не знаю, сплету ль себе венок?
    И сумею ль?.. И посмею ли?.. Оканчивая,
    Я свиваю жизнь свою с цветком цветок
    Из тебя и для тебя, о земь приманчивая!


    Житие преподобного Сергия

    Юныш Богов - не родителев - 
    Он родной покинул Радонеж, - 
    Вышел в путь, что был предгадан уж, 
    В бор пришёл, где быть обители... 
    И зажглись в бору цветы, 
    Словно по саду. 
    Зачалися в нём труды 
    Во славу Господа. 
    
    В ряске серой и зтасканной, 
    Тонок, прям, как вербы прутики, 
    Златокудрый, ровно лютики, 
    Солнцем, звездью ль обласканный, - 
    Ель рубил он, насаждал 
    Лук с капустою 
    И молился - пел, читал - 
    В милой пустыни. 
    
    Полн небесной небывалости, 
    Слух зареял о подвижнике. 
    Поплелися люди к хижинке, - 
    Утешались, оставалися... 
    В чаще ставили свои 
    Белы келии, 
    И черникою скуфьи 
    Зачернели в ней... 
    
    Он же в ряске той же, латаной, 
    Как и все, пёк хлебы, плотничал, 
    Бдил же больше всех и постничал - 
    Всем светильник не припрятанный! 
    С ангелом у алтаря 
    Он беседовал 
    И с медведем, хлеб даря, 
    Он обедывал... 
    
    Старец, витязь Богородицын, 
    Крина став белей, кудрявее, 
    Путь провёл он Православия 
    И почил в бору у Троицы, 
    Пять веков хранил, как щит, 
    Русь родимою... 
    Как-то Бог... А он простит 
    Непростимую! 


    * * *

    Здравствуй, ты погибель моя девья, неминучая!
    Льнет ко мне громовник, огневой любовью мучая.
    Злая, безответная в руках его лежу,
    Маленькая, белая от жарких рук дрожу.
    
    Понапрасну руки те слезами я окапала,
    Понапрасну тонкими ногтями исцарапала,
    Я ль не хоронилась, не таилась, не блюлась?
    Я ли, Лада красная, добром ему далась?
    
    Выдали, нет, выдали глаза меня зеленые...
    Засияли в логове, как месяцы влюбленные.
    Засияли радостно - а ныне не глядят...
    Видно, ослепил он их, златой склонивши взгляд.
    
    Предали, ах, предали меня уста румяные...
    Улыбнулись в зелени, как розаны духмяные.
    Улыбнулись сладостно - теперь же веют вздох...
    Видно, поцелуями настиг он их врасплох.
    
    Изменили руки мне, об'ятия раскинувши,
    Изменили волосы, покров свой разодвинувши,
    Изменила сила вся, веселость, стыд и страх,
    И кругом измена мне: в лесах, лугах, зверях.
    
    Так и погибаю я средь грохота и золота,
    Бородою ласковой плечо мое исколото,
    В теле нежном девичьем разымчивая боль...
    От палючей молоньи, от ярых ласк его ль?
    
    Здравствуй, полюбовник мой, безжалостный и пламенный!
    Все на белом свете сотворил ты новым для меня.
    Преданная, мудрая в глаза твои гляжу.
    Розовая, слабая от счастия дрожу.


    Знахарка

    Погост. Пролетают пугливо
    Златистые крылья зарниц.
    Кресты и дуплистые ивы…
    Унылое уханье птиц…
    
    Не зная ночами покою,
    Она из села приплелась,
    Горбатая, с толстой клюкою,
    С огнями зелеными глаз.
    
    Ее голова уж трясется,
    В лице — бородавок не счесть.
    Она корешком запасется
    И будет давать его есть.
    
    От грыж, огневиц и трясавиц,
    Для чар, приворотов и ков,
    Испортит румяных красавиц,
    Отравит седых стариков.
    
    Сбирает. К ней старая кошка
    Прижалася острым ребром,
    И скрылась Жар — птица сторожко,
    Махнув золотистым пером.


    К звёздам

    Звезды, красивые звезды,
    Огненных сиринов гнезда,
    Вишен серебряных грозды!
    
    Я искони вас любила,
    Глупая, слезы точила:
    Ах, далеко то, что мило!
    
    Ах, если б к звездам добраться,
    На земь со звезд улыбаться:
    Вот - где я, сестры и братцы!
    
    Спать в колыбелях навесных,
    Кушать с деревьев небесных,
    Сиринов слушать чудесных...
    
    Видно, вам ведома жалость,
    Ныне сбылось, что желалось:
    Лада вас, звезды, касалась.
    
    В зарной постели лежала,
    Сладость лобзаний вкушала,
    Голос влюбленный слыхала...
    
    Вы - полюбовников гнезда,
    Вы - поцелуйные грозды,
    Звезды, прекрасные звезды!


    К земле

    Здорово, бабка старая,
    Земля сырая, черная!
    Златая от загара я,
    Пригожая, проворная…
    Росла себе, росла —
    И вот какой пришла.
    
    Порадуй внуку колосом,
    Повесели травиною
    И добрым, грубым голосом
    Скажи ей сказку длинную,
    Она ж тебе споет
    И молодость вернет.
    
    Зальется девье горлышко,
    Девичьи косы свесятся…
    Про ласковое солнышко,
    Про молодого месяца —
    Про все вспомянешь ты
    И зародишь цветы.
    
    Мудра ты, бабка старая,
    Глупа я, Лада юная,
    Да знаю тоже чары я:
    Шепну лишь, гляну, дуну я —
    Весь свет в моих руках,
    Вся тварь лежит в ногах.
    
    Ох, роженица трудная!
    Все сбудется, уладится.
    Гляди: здесь внука чудная.
    Твои морщины сгладятся…
    Она ведь вся в тебя:
    Дела творит, любя.


    К листьям

    Куда, куда вы, листики,
    Желты и золоты?
    Все кустики, как хлыстики,
    Без вас стоят пусты.
    
    Могла бы — догнала бы я
    И вешала в ветвях…
    Да стала Лада слабая,
    Нет резвости в ногах.
    
    На Ладу, знать, напущено
    Мораною лихой —
    И бродит возле пущ она
    Печальной и больной.
    
    Куда вы, пряди длинные,
    Русы и золоты,
    Как нити паутинные,
    Несетесь развиты?
    
    Вас заплела бы в косу я,
    Да не хватает сил…
    Хожу простоволосая,
    И синий взор остыл.
    
    Порхают златоусые
    Листы, что мотыльки,
    До них не дотянуся я
    Концом худой руки.
    
    Прости же, лес березовый!
    Не знаю я, как быть:
    Одной улыбкой розовой
    Тебе не пособить.
    
    Ах, погостите, милые,
    Крылатые листы!
    Не вас ли приносила я
    В деревья и кусты?
    
    Куда, куда вы, глупые?
    На мох моей тропы…
    Вас собираю скупо я
    Концом босой стопы.


    К ночи

    Ночь голубая!
    Вот — я нагая,
    Смуглая, дремная
    Дочерь твоя.
    Сладкоголосая,
    Простоволосая,
    Мать моя темная,
    Пестуй меня!
    
    Передала ты
    В косы мне злато,
    В тело прекрасное
    Темную кровь, —
    И зародилась я
    С радостью, с милостью
    Вешняя, красная
    Всем на любовь.
    
    В Ладину зыбку
    С томной улыбкой,
    Синеочитая,
    Ты погляди!
    Млеко сребристое,
    Пьяное, чистое
    В губы несытые
    Лей из груди…
    
    Чтоб вырастала я
    Буйная, шалая,
    Чтоб затаила я
    Женскую мочь,
    Пой и корми меня,
    Въявь и по имени
    Матушка милая,
    Темная ночь!


    К росам

    Росы, росинки,
    Жемчужинки,
    Девичьи слезки,
    Сыпьтесь на березки,
    Сыпьтесь на осинки,
    Росы, росинки!
    
    Это - я, Лада,
    Звездам рада:
    От радости плачу,
    Слезы свои прячу
    Не в ларцы резные
    В травы луговые.
    
    Плакать дольше -
    Жемчуга больше.
    Коль от веселья,
    Будет ожерелье,
    Коли же от счастья,
    Будут и запястья.
    
    Слезы, слезинки,
    Жемчужинки,
    Росы ночные,
    Вас кладу в цветы я.
    Вас кладу в былинки,
    Росы, росинки!


    К снегу

    Бабочки, бабочки белые
    К нам с поднебесья летят!
    Пять их поймать уж успела я.
    Вот — на ладони сидят.
    
    Тихие, легкие, вольные…
    Меньше не видано крыл!
    Верно, им сделала больно я:
    Вот уж и след их простыл…
    
    Руки расставивши, снова я
    Их стерегу над собой.
    Вьются все новые, новые
    В кудрях, у плеч, над губой!
    
    Что ж их поймать не успела я?
    Что ж я упала без сил?
    Бьют меня бабочки белые —
    Сотни серебряных крыл…


    К солнцу

    Солнышко, солнышко, дайся мне, дайся!
    Вниз на девичьи колени склоняйся
       Юной главою,
       Вкруг увитою
       Дремою алой
       И вялой.
    Желтые кудри твои расчешу я,
    Лишь на персты свои нежные дуя.
    
    Солнышко красное, дайся мне, дайся!
    В мягких ладонях моих улыбайся,
       Облик пригожий,
       С отроком схожий,
       Радостный, круглый
       И смуглый.
    Губы приближу к тебе, как цветы, я
    И поцелую в уста золотые.
    
    Солнышко, солнышко, станем любиться!
    Будешь ты литься, сиять и лучиться,
       Взор светозарный,
       Карий, янтарный
       С утра до ночи
       Мне в очи.
    Я лишь зажмурю пернатые веки
    И, застыдясь, орумянюсь навеки.
    
    Солнышко красное, станем любиться!
    Будешь ко мне прижиматься и биться
       Ты, огневое
       Сердце живое,
       Счастьем согрето
       Все лето.
    Долго таюсь я и скоро исчезну,
    Дайся мне, солнышко, друг мой любезный!


    К тучам

    Тучи белые и черные мои.
    Вы идите, тучи вешние, домой,
    Лягте, тучи, в дали теплые свои
    Пред студеною серебряной зимой.
    
    Сжат мой колос, скошен красный мой цветок.
    Полно Ладе вас, небесные, доить!
    Нежным пальцем дождевой молочный ток
    Из тяжелых ваших выменей давить…
    
    Я озябла в красоте нагой своей,
    Вся закуталася в рыжих волосах,
    Заломила хворостинку подлинней
    И гоню вас, словно стадо, в небесах.
    
    Под ногами — золотые дерева.
    Под босыми — пустыри да журавли…
    Уводи своей дорогой, синева,
    Стадо Ладино далече от земли!
    
    Вы идите же, коровушки мои,
    За далекий, огневой, осенний лес,
    Киньте пастбища привольные свои
    Средь лазоревых и розовых небес.


    Князь Иоанн III

    Во палате, пришлым фрязином воздвигнутой,
    Стройно-сводчатой, искуснейше расписанной,
    Что просторна по-заморски и светла
    От сквозного венецейского стекла.
    В кресле стольном, что из красна древа выгнуто,
    На лазоревой подушке изунизанной
    Князь московский с нарочитым торжеством
    Пред ордынским появляется послом.
    
    Жемчужин индейских - княжее огорлие,
    Из персидских бирюзин - его оплечие,
    Шапка бархатная с греческим крестом,
    За спиною византийский герб орлом.
    Очи исчерна-блистучи, тоже орлий,
    Сам надменен, с молвью, полной велеречия, -
    Всяк спознает - и не токмо что вблизи:
    Это князь и государь всея Руси!
    
    Позади, на плитах пола ало-застланных, -
    Ряд бояр ему послушных, им приблизенных,
    Дьяки думные с гусиным со пером,
    Рынды рослые с секирой-серебром.
    Дороги-духи в кудрях златистых масляных,
    Соболь тысячный на розоватых лысинах,
    А парчам, от коих ферязи пышны, -
    Винным, вишневым, червчатым - нет цены!
    
    Посреди ж - посольство дикое Ахматово:
    Неподобье лиц скуластых, ртов оскаленных,
    Узких глазок и приплюснутых носов -
    Сам баскак среди даругов и писцов -
    В малахаях меха волчьего лохматого
    Иль в халатах полосатых да засаленных...
    И такие-то дерзают, вишь, опять
    Дани требовать с Руси и угрожать!
    
    Дрогнул-вспыхнул Иоанн от гнева ярого,
    Встал и вырвал золотую басму ханскую
    Да как кинет ее наземь!.. А потом
    Как растопчет узким красным сапожком:
    - Не бывать-де по-бывалому, татарове!
    Не владети уж вам Русью христианскою! -
    Под одним ей осударем быти днесь -
    Во одно соединившим край наш весь!
    
    И... как не было орды и ига срамного.
    Вновь стройна, светла Палата Грановитая,
    Благовоньем стран чужих напоена,
    Ярким солнцем святорусским пронзена...
    А из тайного оконца круглорамного
    Наблюдает византийка, в шелк увитая,
    И гордится мужем царственным своим,
    Возрождающим в Московье Третий Рим!


    <1927>

    Лада

    В роще березовой
    Лада родится —
    Юная, сонная
    В люльке лежит.
    Лик у ней — розовый,
    Как поднебесье,
    Очи — зеленые,
    Как чернолесье.
    Лень пробудиться…
    Глянуть ей — стыд…
    
    Смотрит и застится
    Вся золотая,
    Вся потаенная
    В русой косе.
    К солнышку ластятся
    Смуглые пальцы.
    С шеи червонные
    Блещут бряцальцы.
    Плоть — молодая,
    Губы — в росе.
    
    Все улыбается,
    Спит да играет —
    Дивной улыбою
    В чаще растет.
    Зверь к ней ласкается,
    Цвет ее тешит,
    Птица же с рыбою
    Моет и чешет,
    Пчелка питает:
    Мед свой дает.
    
    Станет красавицей
    Дитятко Лада,
    Тонкие пелены
    Скинет она:
    Сразу объявится
    Девичье тело
    В листьях, что зелены,
    Красно и бело…
    Все ему радо.
    Это — весна.


    * * *

    Лампаду синюю заправила
    Перед московскою иконой,
    Благословенной, серебренной,
    И встала около за правило
    Творить молитвы и поклоны.
    
    Вдруг воздух комнаты натопленной
    Запах знакомой чайной розой
    И лёгкой — русской — папиросой…
    Качнулась, ахнула озлобленно,
    Взглянула, полная вопроса…
    
    Два слова. Два лишь! И… всё брошено.
    Вновь — мир, и лунный хлад крещенский,
    И санный путь, наш деревенский,
    И лик твой нежный, запорошенный,
    Тот лик таинственнейше женский!..
    
    Кафе: убитые латании,
    Хромающие уанстепы.
    И мнилось — вдруг леса и степи,
    И птичий свист, и пчёл летания!..
    Нет, не порвать мне наши цепи.
    
    Весной московской, волжской, крымскою
    Мы связаны нерасторжимо.
    Прости, Господь! Одной земли мы, —
    Сквозь грех и радость серафимскую
    Несём обет свой нерушимо.


    Незабвенное

    Нет ничего-то милее мне
    Отчизны и Друга крылатого…
    Памятью верной лелеемы,
    Манят они, раня и радуя.
    
    Как бы забыть их пыталась я?
    И как бы могла их отринуть я?
    С этою страстью и жалостью
    И сердце моё было б вынуто…
    
    Ах, хоть пред смертью послушать бы
    Наш благовест, важный, малиновый,
    Трельки жалейки пастушеской
    И жаворонков, и малиновок…
    
    Ах, повидать хоть глазочком бы
    Покос наш цветасто-слепительный,
    Ширь с голубыми лесочками,
    Жар-купол на храме Спасителя…
    
    Миром дохнуть бы и кашкою,
    Костром и кадильными дымами…
    Съесть хоть пол-ломтика нашего —
    Ах! — чёрного хлеба сладимого…
    
    И ещё раз насмотреться бы
    На Лик, что любила единственно
    Там… и в Болгарии, Греции,
    В дни сказки… и горестной истины…
    
    Светлые веси московские
    Да Лик тот с чертами медвянами
    Ангела образ Рублёвского —
    Нет ничего их желанней мне.


    Осень

    Идут дожди серебряные, рясные.
    Быть урожаям богатым!
    Пашни рудые, златые и красные
    Скатерти стелют по скатам.
    
    Нет соловьев уже, тут еще - чижики,
    Машут крылами ветрянки.
    Пахнут разымчиво яркие рыжики,
    Боровики и поганки.
    
    В алых повойниках бабы веселые
    Все запасаются слетьем:
    Рубят кочны голубые, тяжелые,
    Прячут орехи по клетям.
    
    Девки румяные треплют на солнышке
    Льна золотистые мочки,
    Сладко грызут на засидках подсолнушки
    В долгие, черные ночки.
    
    А на задах мужиками матерыми
    Режутся жирные свиньи.
    Огненный хмель заплелся над просторами
    Вязью сусальной над синью.
    


    Пасхальная

    Голубые — в поднебесье — купола
    Зачинают всеми звездами блестеть.
    Золотые — в тишине — колокола
    Зачинают с перезвонами гудеть.
    И расходятся по зелени лугов
    Бирюзовая студеная вода,
    Песни девичьих высоких голосов
    И овечьи, и гусиные стада.
    Зачинаю в хороводе я ходить,
    Плат мой — белый, синий, синий — сарафан,
    Зачинает меня юныш мой любить,
    Ликом светел, духом буев, силой пьян.
    На лице моем святая красота
    Рассветает жарким розовым лучем,
    А по телу молодая могота
    Разливается лазоревым ручьем!


    Плотовщики

    С полой водою реками бурливыми
    Тянутся плотовщики.
    Плесы чертят золотыми извивами,
    Рыбу сгоняют в пески.
    
    Старые сосны с стволиною розовой
    Рушат они у воды.
    Ржавой скобою и вицей березовой
    Шумно сбивают в плоты.
    
    После несутся ватагою сплоченой
    Вдоль поворотов речных —
    Рыжие, ражие, вечно промочены
    В алых рубахах своих.
    
    Бабы у них молодые, гулливые,
    Телом крепки и толсты.
    В темном загаре их лица красивые,
    В ярких заплатах холсты.
    
    Днем, платомоями да кашеварами,
    Все они держатся врозь.
    Вечером сходятся с ласками ярыми,
    Любятся с тем, с кем пришлось.
    
    Вслед за баржами, белянами, сплавами
    Тихо на низ уплывут…
    Под городищами золотоглавыми
    Стерляди вновь заживут.


    Поминание

    Между нами - им и мною - не было
       Никогда и ничего.
    Но вчера - запело звоном небо ли,
    Запорхал ли снег наш - не нелепо ли?
       Вспомнила его.
    
    Под фуражкой узкой ученической -
       Лик нежданно-дорогой
    Прелести иконной и девической
    В кудрях светлых, взвеянных вакхической
       Русскою пургой...
    
    Смутно помню там, в его училище,
       Бал-концерт и выход мой.
    Помню мчащийся автомобиль еще,
    Где в какой-то радости бессилящей
       Ехала домой...
    
    Вся Москва, по-зимнему затейная,
       Там, за стеклами неслась, -
    Инейная, бисерно-кисейная,
    Милая, узывная, увейная,
       Закружила нас!
    
    Слишком пахло, видно, розой чайною
       От букета и от меня,
    Слишком встреча не была случайною,
    Но пронзала нас с ним нежность тайная,
       Дивно единя.
    
    А потом, в дни, дышащие скверною,
       Вдруг - письмо, как цветик лип,
    Грустное, Руси и мне столь верное...
    Ах! с тоски, от пули револьверной ли -
       Знаю - он погиб.
    
    Слишком чист он был в наш век разнузданный,
       Мог ли зла он не робеть?
    Жить бы ему послушником в пустыни,
    Ельничком-березничком похрустывать
       Да стихиры петь...
    
    Но не знаю, взявши поминание,
       Даже имени его.
    Не было ж ни слова! ни лобзания! -
    На земле двух бедных душ свидание...
       Больше ничего.


    <1929>

    Птицелет

    В лазури — спешный птицелет,
    В лесах — соборованье золотом.
    Мой дух земной страшится-ждет
    Под вскинутым осенним молотом.
    
    Печалясь вянут тополя,
    Но птицам облачность раздвинута!
    Больная, нищая земля
    Для гнезд лазоревых покинута…
    
    Над головой шуршанье крыл —
    Летят и ловкие и валкие…
    — А ты, мой разум, много ль сил —
    В тебе, чтоб сторгнуть страхи жалкие?
    
    Ужель тебя своей судьбой
    Скитальцы воздуха не радуют?… —
    Птенец жемчужноголубой
    К моим ногам внезапно падает.
    
    Застыл агатовый глазок
    В тоске мертвеющей усталости,
    А птичий рой далек, высок
    Над ним пронесся чуждый жалости.
    
    Застыть и мне средь нив-пустынь?
    Иль гласом осени приказано,
    Дерзнуть — взлететь в Святую Синь,
    С которой древле сердце связано?!
    
    Увы! Мой дух страшится, ждет…
    Как жажду, жажду детской веры я!
    Над головой эфиромет
    Вздымают крылья желтосерые.


    Река

    Мчат облаков белобокие челны
    Вольной, гулливой, рыбачьей ватагой.
    В розовых отмелях бурые волны
    Бродят, как в липовых ковшиках брага.
    
    В волнах ныряют под парусом лодки,
    В волнах на веслах ползут плоскодонки.
    Идут беляны, стройны и неходки,
    Идут буксиры, проворны и звонки.
    
    И проплывают баржи смоляные,
    Полные тягостным тысячным грузом:
    Есть дровяные тут, есть нефтяные,
    С хлебом и рыбой, с углем и арбузом.
    
    А с берегов на речные просторы
    Пристани смотрят, махая флажками,
    Нагромоздив под навесом заторы
    Кожи с кулями, рогожи с мешками.
    
    С оползней смотрят туда же лачужки,
    Ярко — червонные в свете захода,
    Древяне, древние смотрят старушки
    Вниз за бурлящей кормой парохода.
    
    Светятся звезд фонари голубые
    С мачт на небесных невидимых барках.
    В ярах песчанистых волны рябые
    Бродят, как мед в позолоченных чарках.


    Сладость Иисусова

    В душу чудное сходит отишие, —
    Унялась в ней уныния боль…
    Не свирель ли в ушах своих слышу я?
    А в светёлке-то нищей под крышею
    Как от света бело ль, голубо ль!..
    
    Кто в ней движется, чуть затуманенный,
    Теплит в сгасшей лампаде огонь? —
    Лик от венчика роз орумянный…
    И была, видно, некогда ранена
    Засквозивгая алым ладонь…
    
    Ах! Грустнейшее око проникнуло
    Всю меня, как поваленный гроб.
    И стыдом нестерпимым я вспыхнула,
    И с постели вскочила… И стихнула
    У фиалкою пахнущих стоп.
    
    Как учил Ты? И помню ль ученье?
    Но его я постигла теперь:
    Царство Божье предвечно-весеннее,
    Крины, птицы, и слово, и пение,
    И любовь, победившая смерть!
    
    Дума гордые и любодейные
    Ты развеял, сверхмудр и сладчайш…
    И сошла сюда тихость келейная,
    И поднялися чаши лилейные
    Из убогих, из глиняных чаш…
    
    Кроме этой, не будет зари иной!
    И свирели, что дал Ты, любя.
    Вновь начну житие с ней Мариино, —
    И исполнится новой игры она,
    Славословя, Сладчайший, Тебя!


    У Троицы

    К месту, издавна славному, — к Троице,
    К распрекрасному месту средь ельника,
    Где, бывало, нетленно покоятся
    Мощи — Божьего друга, — отшельника,
    Где искусный звон,
    Что родник, певуч,
    А целебный ключ
    Серебрист, как он,
    Вот куда чрез болота и чащицы
    Русь, бывало, в скорбях своих тащится…
    
    Брички бойкие с дужкой расписанной
    И рыдваны с гербами тяжёлые,
    Барин пудренный, парень прилизанный,
    Баба хворая, баба дебелая
    И святой простец
    В колпаке литом,
    И в шитье златом
    Удалой боец, —
    Едут, идут из сёл, из поместьица…
    И вдруг встанут. И радостно крестятся.
    
    Бог привёл!.. Вон — над светлыми взгорками —
    Колокольня, что пасха затейная.
    Купола — золотыми просфорками,
    Кровля трапезной пестро-тавлейная…
    А внизу торжок —
    Образки, коржи,
    Пояски, ковши,
    Куклы с глянцем щёк…
    Все — с крестом, с узорочьем, с улыбкою,
    Пахнет льном, кипарисом и липкою!
    
    Много трав придорожных повымнется,
    Много горя здесь, в лавре, покинется
    Нищим высохшим и странноприимнице,
    А купчихой дородной в гостинице,
    Где меж постных блюд
    Самовар поёт,
    И монах ведёт
    Речь о Сущем тут.
    День отходит в тиши, розоватости,
    С духом ландышей, ладана, святости…
    
    А проходит день в чащах кудрявистых,
    Среди ельника, можжевельника,
    В непрерывных молебнах, акафистах
    Возле — русского Друга — отшельника.
    За снопами свеч,
    Под венками лампад
    Он, как пастырь стад,
    Бдит, чтоб всех сберечь.
    Исцеляется, — кто удостоится,
    Кто спокается, тот успокоится, —
    И пошли домой
    Уж с иной душой,
    Побывавши, бывало, у Троицы.


    * * *

    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…
    
    В мрачном саду скорбно никнет беседка нагая,
    Пурпурный плющ ее бросил одну, увядая.
    Зябнет. Тоскует. Шлет красному другу упрек.
    
    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…
    
    Печь веселится, искрит пересветом обои.
    В мрачном саду умирают покорно левкои.
    Грустный паук вьет последний лучистый моток.
    
    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…
    
    Нет его… Нет. Согревал, но огня не дождался.
    Красным устал быть… Ушел… Побледнев, оторвался.
    Сердце тоскует. Шлет дальнему другу упрек…
    
    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…


    Хоругвь

    Чудесен лес наш, лес берёзовый
    На всхолми, как и в болоте,
    В начале года иль в конце, —
    Весной — в русальной зеленце,
    Потом — в иконной позолоте,
    И после — оголено-розовый…
    
    Хорош, прямится ль, солнцем залитый,
    Меж ландышей бело атласясь,
    Средь снежных никнет ли зыбей,
    Качая алых снегирей,
    Иль, кистью осени окрасясь,
    Роняет лист, развитый за — лето…
    
    Но всё ж чудесный лес хоругвенный,
    В Москве, в Архангельском соборе,
    В таинственнейшей тьме и тле, —
    Лес, выросший не на земле,
    А в воздухе при ратном споре —
    Лес безглагольно-златобуквенный!
    
    В бахромах, бисерах оборванных,
    В шелках поблекло-бирюзовых,
    В истлело-розовых парчах, —
    Шумит он о щитах, мечах,
    Победных кличах, смертных зовах,
    О вороных конях и воронах…
    
    Шумит о днях Царьграда, Киева,
    Бородина и Куликова,
    О блеске дел, престолов, глав…
    Он — летописец русских слав!
    И стягов новых, рати новой
    Ждут не склонённые древки его.
    
    Его взрастили наши прадеды,
    И он, их кровью щедро полит,
    Удержан тысячами рук, —
    Баян великих русских мук…
    О, как душа горит и волит
    Принять те ж муки и награды те!


    Царь Алексей Михайлович

    Во светлице дворца обособленной,
    Им для роздыхов царских излюбленной,
    В свете розово-долгой свечи
    Близ изращатой жаркой печи,
    Что сегодня вдругорядь натоплена,
    По-над грудой у греков закупленной
    Рукописных и редкостных книг
    Алексей - царь Тишайший - поник.
    
    На персте - изумруда миндшшна,
    Стан изнеженно-полный - в бугайчике
    Из тафты выписной голубой,
    Горностаево-снежный подбой...
    Благолепно, добро-запечаленно,
    Что икона- лицо... И угадчики
    Не поймут всех раздумий чела,
    Где уж проседь сквозь чернь пролегла!
    
    Подле самой руки государевой
    Мед ухает, гвоздикою сдобренный, -
    Но не тронут им жбан золотой...
    В щелку дверцы, невплоть припертой,
    Льется запах стерляжьего варева -
    Все для ужина в стольной, чай, собрано, -
    Царь не тронется... Тишь и теплынь.
    Иней в окнах, что пальмы пустынь.
    
    Взгляд прикован старинною книжицей,
    Где столь складно и сладко рассказано
    От Аркадского царства житье,
    Где змеею и павой в листье
    Буквы вьются иль бисером нижутся...
    Зачитался и... вспомнил вдруг Разина,
    Что в его государство внес смерть,
    Лепоту всю порушил в нем, смерд!
    
    Что-то там по-над Волгой разбойничьей,
    У злосчастного града Царицына?..
    И, под временным лихом склонен,
    Царь не видит уж вечных письмен.
    Вдруг - белеет, плечо его тронучи,
    Златокольцая ручка царицына.
    И сама она - тут, позади,
    С сыном любым его у груди.
    
    Грудь та - яблок янтарный анисовый!
    И головкой - что кисть виноградная -
    Крутокудрый прижался к ней Петр.
    Встал Тишайший, вновь ясен и бодр,
    И взглянул на киот кипарисовый:
    - Царь и Бог мой! Нескверное, ладное
    Житие на Руси сотвори
    И Крепчайшего дай ей в цари!


    <1927>

    * * *

    Я стала старше, зорче,
    Но стала ли мудрей?
    Все мил мне щебет скворчий
    И запах моря горче
    Весенних пустырей.
    
    Крыла мои связали,
    И все же мыслю я
    Достичь чрез год, года ли,
    Твоей заветной дали
    Московская земля.
    
    Увидеть вновь церковки,
    Любимые с пелен,
    В резьбе и разрисовке,
    Чьи главки златоковки,
    Чей златочуден звон.
    
    Ах! Слышать с башни Спасской
    Хоть бы последний час!..
    Дохнуть святою сказкой,
    Возликовать, как в Пасху,
    Простив и повинясь...
    
    Затем к усадьбе отчей
    Под вечер подойти,
    Купая в зорях очи,
    Цветы, всех проще, кротче,
    Срывая по пути.
    
    А там... Все, что знакомо,
    Узнать... всплакнуть, запеть,
    Припасть меж алой дремы
    К родному чернозему...
    И все. И умереть.


    <1922>



    Всего стихотворений: 34



  • Количество обращений к поэту: 6175





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия