Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Любовь Никитична Столица

Любовь Никитична Столица (1884-1934)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Весенняя муза

    Когда мне жизнь стокрылая вручила тайны нить,
    Во храм к жрецам вступила я - должна была вступить.
    
    Там совершалось верное служение векам -
    Бряцали лиры мерные, пел синий фимиам...
    
    То длился культ таинственный, великий, но былой:
    Был мертвым бог единственный, воспетый их хвалой!
    
    Вот - статуи, вот - мумии, вот - пышный саркофаг...
    Стояла я в раздумий, не в силах сделать шаг.
    
    И здесь казалась ложною та мысль, что, кроме сна,
    Есть где-нибудь тревожная, зеленая весна.
    
    Но ты мне, о Весенняя, на мир раскрыла дверь -
    Живу в душистой сени я с тобой сам-друг теперь.
    
    Как дети - беззаботны мы, как дикари - наги
    И плясками налетными чертим в лугах круги.
    
    Иль, сев на холм развлаженный под голубую ель,
    Перебирая скважины, возьму в уста свирель.
    
    Прильнув своим запястием к перстам неверных рук,
    Ты учишь с гордым счастием рождать великий звук.
    
    Твоим весельем душу я да напою навек!
    И пусть ликует, слушая те песни, человек!


    Вечер

    Закраек небес стал малиновым,
    Закраек болотин — седым,
    И гонится мостом калиновым
    Скотина к дворам отпертым.
    
    Проснулись в лесах за туманами
    Глазастые совы, сычи.
    Запахло цветами медвяными,
    Засели кричать дергачи.
    
    И жены торопятся с ведрами
    Певучий нагнуть журавель,
    Качая могучими бедрами
    И грезя про сон и постель.
    
    Мужья уж поют у околицы —
    От кос их сверканье и лязг,
    И бороды рыжие колются
    При встрече в час дремы и ласк.
    
    А бык по задворкам слоняется,
    Коров вызывая на рык,
    И солнце, бодая, склоняется —
    Рудой и неистовый бык!


    Вихрь

    Как колюч, как могуч этот вихрь, о снегур!
    О, не мучь… Пожалей… И не бей… Чур же, чур!
    
    Злобой жжет синий лед глаз твоих. Как ты мог!
    Оглянись — постыдись: это люди. Ты — бог.
    
    Что мне взор, разговор смуглоликих мужчин!
    Среди них ты любим, витязь зим, ты один…
    
    Если б ты только знал, как устал их порыв! —
    Ты, что юн, как бурун, ты бы не был ревнив,
    
    Перестал б настигать и стегать белый жгут.
    Но люблю — муки длю: муки счастием жгут.


    Деревенская любовь

    В красный день, горячий — летний — длинный
    Полюбилися они друг дружке.
    Спели куманика и малина,
    Тонко пели комары и мушки.
    
    Он — могучий, загорелый, плотный,
    Засучив порты поверх колена,
    Вывозил дорогою болотной
    Серебристое, сухое сено.
    
    А она — стомленная, босая,
    Низко сдвинув на глаза платочек,
    Собирала, в бурачок бросая,
    Огненные ягоды меж кочек.
    
    Отговариваясь усталью и спешкой,
    Подвезти она вдруг попросила.
    С ласковой и грозною усмешкой
    Он кивнул и на воз поднял с силой.
    
    Там шутя, застенчиво и грубо,
    Сразу обнял в пышной, душной груде.
    Целовал малиновые губы,
    Трогал круглые девичьи груди.
    
    А потом они встречались часто
    За дремливой, золотистой рожью,
    Обнимаясь до луны глазастой
    С пылким шепотом, с стыдливой дрожью.
    
    И кругом — в игре простой и страстной
    Реяли по воздуху толкушки…
    В летний день — горячий, длинный, красный
    Полюбилися они друг дружке.


    * * *

    Дышит медом травяная глубина,
    Увиваются над ней туманы тюлевые...
    Вновь напевен воздух! Вновь жива весна!
    Улыбаюсь я, просторами разгуливая.
    
    Бытие мое смутили города,
    Думу девственную злобою укалывая.
    И вернулась, уж навек, я к вам сюда -
    Шири солнечные, влажности опаловые!
    
    Поступь трепетна. Испуган бледный лик.
    И дыханье холодно, как лето северное...
    А земной зеленый мир блажен, велик
    Мне объятья полонил охапкой клеверного.
    
    И не знаю, сплету ль себе венок?
    И сумею ль?.. И посмею ли?.. Оканчивая,
    Я свиваю жизнь свою с цветком цветок
    Из тебя и для тебя, о земь приманчивая!


    * * *

    Здравствуй, ты погибель моя девья, неминучая!
    Льнет ко мне громовник, огневой любовью мучая.
    Злая, безответная в руках его лежу,
    Маленькая, белая от жарких рук дрожу.
    
    Понапрасну руки те слезами я окапала,
    Понапрасну тонкими ногтями исцарапала,
    Я ль не хоронилась, не таилась, не блюлась?
    Я ли, Лада красная, добром ему далась?
    
    Выдали, нет, выдали глаза меня зеленые...
    Засияли в логове, как месяцы влюбленные.
    Засияли радостно - а ныне не глядят...
    Видно, ослепил он их, златой склонивши взгляд.
    
    Предали, ах, предали меня уста румяные...
    Улыбнулись в зелени, как розаны духмяные.
    Улыбнулись сладостно - теперь же веют вздох...
    Видно, поцелуями настиг он их врасплох.
    
    Изменили руки мне, об'ятия раскинувши,
    Изменили волосы, покров свой разодвинувши,
    Изменила сила вся, веселость, стыд и страх,
    И кругом измена мне: в лесах, лугах, зверях.
    
    Так и погибаю я средь грохота и золота,
    Бородою ласковой плечо мое исколото,
    В теле нежном девичьем разымчивая боль...
    От палючей молоньи, от ярых ласк его ль?
    
    Здравствуй, полюбовник мой, безжалостный и пламенный!
    Все на белом свете сотворил ты новым для меня.
    Преданная, мудрая в глаза твои гляжу.
    Розовая, слабая от счастия дрожу.


    Знахарка

    Погост. Пролетают пугливо
    Златистые крылья зарниц.
    Кресты и дуплистые ивы…
    Унылое уханье птиц…
    
    Не зная ночами покою,
    Она из села приплелась,
    Горбатая, с толстой клюкою,
    С огнями зелеными глаз.
    
    Ее голова уж трясется,
    В лице — бородавок не счесть.
    Она корешком запасется
    И будет давать его есть.
    
    От грыж, огневиц и трясавиц,
    Для чар, приворотов и ков,
    Испортит румяных красавиц,
    Отравит седых стариков.
    
    Сбирает. К ней старая кошка
    Прижалася острым ребром,
    И скрылась Жар — птица сторожко,
    Махнув золотистым пером.


    К звёздам

    Звезды, красивые звезды,
    Огненных сиринов гнезда,
    Вишен серебряных грозды!
    
    Я искони вас любила,
    Глупая, слезы точила:
    Ах, далеко то, что мило!
    
    Ах, если б к звездам добраться,
    На земь со звезд улыбаться:
    Вот - где я, сестры и братцы!
    
    Спать в колыбелях навесных,
    Кушать с деревьев небесных,
    Сиринов слушать чудесных...
    
    Видно, вам ведома жалость,
    Ныне сбылось, что желалось:
    Лада вас, звезды, касалась.
    
    В зарной постели лежала,
    Сладость лобзаний вкушала,
    Голос влюбленный слыхала...
    
    Вы - полюбовников гнезда,
    Вы - поцелуйные грозды,
    Звезды, прекрасные звезды!


    К земле

    Здорово, бабка старая,
    Земля сырая, черная!
    Златая от загара я,
    Пригожая, проворная…
    Росла себе, росла —
    И вот какой пришла.
    
    Порадуй внуку колосом,
    Повесели травиною
    И добрым, грубым голосом
    Скажи ей сказку длинную,
    Она ж тебе споет
    И молодость вернет.
    
    Зальется девье горлышко,
    Девичьи косы свесятся…
    Про ласковое солнышко,
    Про молодого месяца —
    Про все вспомянешь ты
    И зародишь цветы.
    
    Мудра ты, бабка старая,
    Глупа я, Лада юная,
    Да знаю тоже чары я:
    Шепну лишь, гляну, дуну я —
    Весь свет в моих руках,
    Вся тварь лежит в ногах.
    
    Ох, роженица трудная!
    Все сбудется, уладится.
    Гляди: здесь внука чудная.
    Твои морщины сгладятся…
    Она ведь вся в тебя:
    Дела творит, любя.


    К листьям

    Куда, куда вы, листики,
    Желты и золоты?
    Все кустики, как хлыстики,
    Без вас стоят пусты.
    
    Могла бы — догнала бы я
    И вешала в ветвях…
    Да стала Лада слабая,
    Нет резвости в ногах.
    
    На Ладу, знать, напущено
    Мораною лихой —
    И бродит возле пущ она
    Печальной и больной.
    
    Куда вы, пряди длинные,
    Русы и золоты,
    Как нити паутинные,
    Несетесь развиты?
    
    Вас заплела бы в косу я,
    Да не хватает сил…
    Хожу простоволосая,
    И синий взор остыл.
    
    Порхают златоусые
    Листы, что мотыльки,
    До них не дотянуся я
    Концом худой руки.
    
    Прости же, лес березовый!
    Не знаю я, как быть:
    Одной улыбкой розовой
    Тебе не пособить.
    
    Ах, погостите, милые,
    Крылатые листы!
    Не вас ли приносила я
    В деревья и кусты?
    
    Куда, куда вы, глупые?
    На мох моей тропы…
    Вас собираю скупо я
    Концом босой стопы.


    К ночи

    Ночь голубая!
    Вот — я нагая,
    Смуглая, дремная
    Дочерь твоя.
    Сладкоголосая,
    Простоволосая,
    Мать моя темная,
    Пестуй меня!
    
    Передала ты
    В косы мне злато,
    В тело прекрасное
    Темную кровь, —
    И зародилась я
    С радостью, с милостью
    Вешняя, красная
    Всем на любовь.
    
    В Ладину зыбку
    С томной улыбкой,
    Синеочитая,
    Ты погляди!
    Млеко сребристое,
    Пьяное, чистое
    В губы несытые
    Лей из груди…
    
    Чтоб вырастала я
    Буйная, шалая,
    Чтоб затаила я
    Женскую мочь,
    Пой и корми меня,
    Въявь и по имени
    Матушка милая,
    Темная ночь!


    К росам

    Росы, росинки,
    Жемчужинки,
    Девичьи слезки,
    Сыпьтесь на березки,
    Сыпьтесь на осинки,
    Росы, росинки!
    
    Это - я, Лада,
    Звездам рада:
    От радости плачу,
    Слезы свои прячу
    Не в ларцы резные
    В травы луговые.
    
    Плакать дольше -
    Жемчуга больше.
    Коль от веселья,
    Будет ожерелье,
    Коли же от счастья,
    Будут и запястья.
    
    Слезы, слезинки,
    Жемчужинки,
    Росы ночные,
    Вас кладу в цветы я.
    Вас кладу в былинки,
    Росы, росинки!


    К снегу

    Бабочки, бабочки белые
    К нам с поднебесья летят!
    Пять их поймать уж успела я.
    Вот — на ладони сидят.
    
    Тихие, легкие, вольные…
    Меньше не видано крыл!
    Верно, им сделала больно я:
    Вот уж и след их простыл…
    
    Руки расставивши, снова я
    Их стерегу над собой.
    Вьются все новые, новые
    В кудрях, у плеч, над губой!
    
    Что ж их поймать не успела я?
    Что ж я упала без сил?
    Бьют меня бабочки белые —
    Сотни серебряных крыл…


    К солнцу

    Солнышко, солнышко, дайся мне, дайся!
    Вниз на девичьи колени склоняйся
       Юной главою,
       Вкруг увитою
       Дремою алой
       И вялой.
    Желтые кудри твои расчешу я,
    Лишь на персты свои нежные дуя.
    
    Солнышко красное, дайся мне, дайся!
    В мягких ладонях моих улыбайся,
       Облик пригожий,
       С отроком схожий,
       Радостный, круглый
       И смуглый.
    Губы приближу к тебе, как цветы, я
    И поцелую в уста золотые.
    
    Солнышко, солнышко, станем любиться!
    Будешь ты литься, сиять и лучиться,
       Взор светозарный,
       Карий, янтарный
       С утра до ночи
       Мне в очи.
    Я лишь зажмурю пернатые веки
    И, застыдясь, орумянюсь навеки.
    
    Солнышко красное, станем любиться!
    Будешь ко мне прижиматься и биться
       Ты, огневое
       Сердце живое,
       Счастьем согрето
       Все лето.
    Долго таюсь я и скоро исчезну,
    Дайся мне, солнышко, друг мой любезный!


    К тучам

    Тучи белые и черные мои.
    Вы идите, тучи вешние, домой,
    Лягте, тучи, в дали теплые свои
    Пред студеною серебряной зимой.
    
    Сжат мой колос, скошен красный мой цветок.
    Полно Ладе вас, небесные, доить!
    Нежным пальцем дождевой молочный ток
    Из тяжелых ваших выменей давить…
    
    Я озябла в красоте нагой своей,
    Вся закуталася в рыжих волосах,
    Заломила хворостинку подлинней
    И гоню вас, словно стадо, в небесах.
    
    Под ногами — золотые дерева.
    Под босыми — пустыри да журавли…
    Уводи своей дорогой, синева,
    Стадо Ладино далече от земли!
    
    Вы идите же, коровушки мои,
    За далекий, огневой, осенний лес,
    Киньте пастбища привольные свои
    Средь лазоревых и розовых небес.


    Лада

    В роще березовой
    Лада родится —
    Юная, сонная
    В люльке лежит.
    Лик у ней — розовый,
    Как поднебесье,
    Очи — зеленые,
    Как чернолесье.
    Лень пробудиться…
    Глянуть ей — стыд…
    
    Смотрит и застится
    Вся золотая,
    Вся потаенная
    В русой косе.
    К солнышку ластятся
    Смуглые пальцы.
    С шеи червонные
    Блещут бряцальцы.
    Плоть — молодая,
    Губы — в росе.
    
    Все улыбается,
    Спит да играет —
    Дивной улыбою
    В чаще растет.
    Зверь к ней ласкается,
    Цвет ее тешит,
    Птица же с рыбою
    Моет и чешет,
    Пчелка питает:
    Мед свой дает.
    
    Станет красавицей
    Дитятко Лада,
    Тонкие пелены
    Скинет она:
    Сразу объявится
    Девичье тело
    В листьях, что зелены,
    Красно и бело…
    Все ему радо.
    Это — весна.


    * * *

    Лампаду синюю заправила
    Перед московскою иконой,
    Благословенной, серебренной,
    И встала около за правило
    Творить молитвы и поклоны.
    
    Вдруг воздух комнаты натопленной
    Запах знакомой чайной розой
    И лёгкой — русской — папиросой…
    Качнулась, ахнула озлобленно,
    Взглянула, полная вопроса…
    
    Два слова. Два лишь! И… всё брошено.
    Вновь — мир, и лунный хлад крещенский,
    И санный путь, наш деревенский,
    И лик твой нежный, запорошенный,
    Тот лик таинственнейше женский!..
    
    Кафе: убитые латании,
    Хромающие уанстепы.
    И мнилось — вдруг леса и степи,
    И птичий свист, и пчёл летания!..
    Нет, не порвать мне наши цепи.
    
    Весной московской, волжской, крымскою
    Мы связаны нерасторжимо.
    Прости, Господь! Одной земли мы, —
    Сквозь грех и радость серафимскую
    Несём обет свой нерушимо.


    Незабвенное

    Нет ничего-то милее мне
    Отчизны и Друга крылатого…
    Памятью верной лелеемы,
    Манят они, раня и радуя.
    
    Как бы забыть их пыталась я?
    И как бы могла их отринуть я?
    С этою страстью и жалостью
    И сердце моё было б вынуто…
    
    Ах, хоть пред смертью послушать бы
    Наш благовест, важный, малиновый,
    Трельки жалейки пастушеской
    И жаворонков, и малиновок…
    
    Ах, повидать хоть глазочком бы
    Покос наш цветасто-слепительный,
    Ширь с голубыми лесочками,
    Жар-купол на храме Спасителя…
    
    Миром дохнуть бы и кашкою,
    Костром и кадильными дымами…
    Съесть хоть пол-ломтика нашего —
    Ах! — чёрного хлеба сладимого…
    
    И ещё раз насмотреться бы
    На Лик, что любила единственно
    Там… и в Болгарии, Греции,
    В дни сказки… и горестной истины…
    
    Светлые веси московские
    Да Лик тот с чертами медвянами
    Ангела образ Рублёвского —
    Нет ничего их желанней мне.


    Осень

    Идут дожди серебряные, рясные.
    Быть урожаям богатым!
    Пашни рудые, златые и красные
    Скатерти стелют по скатам.
    
    Нет соловьев уже, тут еще - чижики,
    Машут крылами ветрянки.
    Пахнут разымчиво яркие рыжики,
    Боровики и поганки.
    
    В алых повойниках бабы веселые
    Все запасаются слетьем:
    Рубят кочны голубые, тяжелые,
    Прячут орехи по клетям.
    
    Девки румяные треплют на солнышке
    Льна золотистые мочки,
    Сладко грызут на засидках подсолнушки
    В долгие, черные ночки.
    
    А на задах мужиками матерыми
    Режутся жирные свиньи.
    Огненный хмель заплелся над просторами
    Вязью сусальной над синью.
    


    Пасхальная

    Голубые — в поднебесье — купола
    Зачинают всеми звездами блестеть.
    Золотые — в тишине — колокола
    Зачинают с перезвонами гудеть.
    И расходятся по зелени лугов
    Бирюзовая студеная вода,
    Песни девичьих высоких голосов
    И овечьи, и гусиные стада.
    Зачинаю в хороводе я ходить,
    Плат мой — белый, синий, синий — сарафан,
    Зачинает меня юныш мой любить,
    Ликом светел, духом буев, силой пьян.
    На лице моем святая красота
    Рассветает жарким розовым лучем,
    А по телу молодая могота
    Разливается лазоревым ручьем!


    Плотовщики

    С полой водою реками бурливыми
    Тянутся плотовщики.
    Плесы чертят золотыми извивами,
    Рыбу сгоняют в пески.
    
    Старые сосны с стволиною розовой
    Рушат они у воды.
    Ржавой скобою и вицей березовой
    Шумно сбивают в плоты.
    
    После несутся ватагою сплоченой
    Вдоль поворотов речных —
    Рыжие, ражие, вечно промочены
    В алых рубахах своих.
    
    Бабы у них молодые, гулливые,
    Телом крепки и толсты.
    В темном загаре их лица красивые,
    В ярких заплатах холсты.
    
    Днем, платомоями да кашеварами,
    Все они держатся врозь.
    Вечером сходятся с ласками ярыми,
    Любятся с тем, с кем пришлось.
    
    Вслед за баржами, белянами, сплавами
    Тихо на низ уплывут…
    Под городищами золотоглавыми
    Стерляди вновь заживут.


    Птицелет

    В лазури — спешный птицелет,
    В лесах — соборованье золотом.
    Мой дух земной страшится-ждет
    Под вскинутым осенним молотом.
    
    Печалясь вянут тополя,
    Но птицам облачность раздвинута!
    Больная, нищая земля
    Для гнезд лазоревых покинута…
    
    Над головой шуршанье крыл —
    Летят и ловкие и валкие…
    — А ты, мой разум, много ль сил —
    В тебе, чтоб сторгнуть страхи жалкие?
    
    Ужель тебя своей судьбой
    Скитальцы воздуха не радуют?… —
    Птенец жемчужноголубой
    К моим ногам внезапно падает.
    
    Застыл агатовый глазок
    В тоске мертвеющей усталости,
    А птичий рой далек, высок
    Над ним пронесся чуждый жалости.
    
    Застыть и мне средь нив-пустынь?
    Иль гласом осени приказано,
    Дерзнуть — взлететь в Святую Синь,
    С которой древле сердце связано?!
    
    Увы! Мой дух страшится, ждет…
    Как жажду, жажду детской веры я!
    Над головой эфиромет
    Вздымают крылья желтосерые.


    Река

    Мчат облаков белобокие челны
    Вольной, гулливой, рыбачьей ватагой.
    В розовых отмелях бурые волны
    Бродят, как в липовых ковшиках брага.
    
    В волнах ныряют под парусом лодки,
    В волнах на веслах ползут плоскодонки.
    Идут беляны, стройны и неходки,
    Идут буксиры, проворны и звонки.
    
    И проплывают баржи смоляные,
    Полные тягостным тысячным грузом:
    Есть дровяные тут, есть нефтяные,
    С хлебом и рыбой, с углем и арбузом.
    
    А с берегов на речные просторы
    Пристани смотрят, махая флажками,
    Нагромоздив под навесом заторы
    Кожи с кулями, рогожи с мешками.
    
    С оползней смотрят туда же лачужки,
    Ярко — червонные в свете захода,
    Древяне, древние смотрят старушки
    Вниз за бурлящей кормой парохода.
    
    Светятся звезд фонари голубые
    С мачт на небесных невидимых барках.
    В ярах песчанистых волны рябые
    Бродят, как мед в позолоченных чарках.


    Сладость Иисусова

    В душу чудное сходит отишие, —
    Унялась в ней уныния боль…
    Не свирель ли в ушах своих слышу я?
    А в светёлке-то нищей под крышею
    Как от света бело ль, голубо ль!..
    
    Кто в ней движется, чуть затуманенный,
    Теплит в сгасшей лампаде огонь? —
    Лик от венчика роз орумянный…
    И была, видно, некогда ранена
    Засквозивгая алым ладонь…
    
    Ах! Грустнейшее око проникнуло
    Всю меня, как поваленный гроб.
    И стыдом нестерпимым я вспыхнула,
    И с постели вскочила… И стихнула
    У фиалкою пахнущих стоп.
    
    Как учил Ты? И помню ль ученье?
    Но его я постигла теперь:
    Царство Божье предвечно-весеннее,
    Крины, птицы, и слово, и пение,
    И любовь, победившая смерть!
    
    Дума гордые и любодейные
    Ты развеял, сверхмудр и сладчайш…
    И сошла сюда тихость келейная,
    И поднялися чаши лилейные
    Из убогих, из глиняных чаш…
    
    Кроме этой, не будет зари иной!
    И свирели, что дал Ты, любя.
    Вновь начну житие с ней Мариино, —
    И исполнится новой игры она,
    Славословя, Сладчайший, Тебя!


    У Троицы

    К месту, издавна славному, — к Троице,
    К распрекрасному месту средь ельника,
    Где, бывало, нетленно покоятся
    Мощи — Божьего друга, — отшельника,
    Где искусный звон,
    Что родник, певуч,
    А целебный ключ
    Серебрист, как он,
    Вот куда чрез болота и чащицы
    Русь, бывало, в скорбях своих тащится…
    
    Брички бойкие с дужкой расписанной
    И рыдваны с гербами тяжёлые,
    Барин пудренный, парень прилизанный,
    Баба хворая, баба дебелая
    И святой простец
    В колпаке литом,
    И в шитье златом
    Удалой боец, —
    Едут, идут из сёл, из поместьица…
    И вдруг встанут. И радостно крестятся.
    
    Бог привёл!.. Вон — над светлыми взгорками —
    Колокольня, что пасха затейная.
    Купола — золотыми просфорками,
    Кровля трапезной пестро-тавлейная…
    А внизу торжок —
    Образки, коржи,
    Пояски, ковши,
    Куклы с глянцем щёк…
    Все — с крестом, с узорочьем, с улыбкою,
    Пахнет льном, кипарисом и липкою!
    
    Много трав придорожных повымнется,
    Много горя здесь, в лавре, покинется
    Нищим высохшим и странноприимнице,
    А купчихой дородной в гостинице,
    Где меж постных блюд
    Самовар поёт,
    И монах ведёт
    Речь о Сущем тут.
    День отходит в тиши, розоватости,
    С духом ландышей, ладана, святости…
    
    А проходит день в чащах кудрявистых,
    Среди ельника, можжевельника,
    В непрерывных молебнах, акафистах
    Возле — русского Друга — отшельника.
    За снопами свеч,
    Под венками лампад
    Он, как пастырь стад,
    Бдит, чтоб всех сберечь.
    Исцеляется, — кто удостоится,
    Кто спокается, тот успокоится, —
    И пошли домой
    Уж с иной душой,
    Побывавши, бывало, у Троицы.


    * * *

    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…
    
    В мрачном саду скорбно никнет беседка нагая,
    Пурпурный плющ ее бросил одну, увядая.
    Зябнет. Тоскует. Шлет красному другу упрек.
    
    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…
    
    Печь веселится, искрит пересветом обои.
    В мрачном саду умирают покорно левкои.
    Грустный паук вьет последний лучистый моток.
    
    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…
    
    Нет его… Нет. Согревал, но огня не дождался.
    Красным устал быть… Ушел… Побледнев, оторвался.
    Сердце тоскует. Шлет дальнему другу упрек…
    
    Холодно… Кутаюсь в белый пуховый платок…


    Хоругвь

    Чудесен лес наш, лес берёзовый
    На всхолми, как и в болоте,
    В начале года иль в конце, —
    Весной — в русальной зеленце,
    Потом — в иконной позолоте,
    И после — оголено-розовый…
    
    Хорош, прямится ль, солнцем залитый,
    Меж ландышей бело атласясь,
    Средь снежных никнет ли зыбей,
    Качая алых снегирей,
    Иль, кистью осени окрасясь,
    Роняет лист, развитый за — лето…
    
    Но всё ж чудесный лес хоругвенный,
    В Москве, в Архангельском соборе,
    В таинственнейшей тьме и тле, —
    Лес, выросший не на земле,
    А в воздухе при ратном споре —
    Лес безглагольно-златобуквенный!
    
    В бахромах, бисерах оборванных,
    В шелках поблекло-бирюзовых,
    В истлело-розовых парчах, —
    Шумит он о щитах, мечах,
    Победных кличах, смертных зовах,
    О вороных конях и воронах…
    
    Шумит о днях Царьграда, Киева,
    Бородина и Куликова,
    О блеске дел, престолов, глав…
    Он — летописец русских слав!
    И стягов новых, рати новой
    Ждут не склонённые древки его.
    
    Его взрастили наши прадеды,
    И он, их кровью щедро полит,
    Удержан тысячами рук, —
    Баян великих русских мук…
    О, как душа горит и волит
    Принять те ж муки и награды те!


    * * *

    Я стала старше, зорче,
    Но стала ли мудрей?
    Все мил мне щебет скворчий
    И запах моря горче
    Весенних пустырей.
    
    Крыла мои связали,
    И все же мыслю я
    Достичь чрез год, года ли,
    Твоей заветной дали
    Московская земля.
    
    Увидеть вновь церковки,
    Любимые с пелен,
    В резьбе и разрисовке,
    Чьи главки златоковки,
    Чей златочуден звон.
    
    Ах! Слышать с башни Спасской
    Хоть бы последний час!..
    Дохнуть святою сказкой,
    Возликовать, как в Пасху,
    Простив и повинясь...
    
    Затем к усадьбе отчей
    Под вечер подойти,
    Купая в зорях очи,
    Цветы, всех проще, кротче,
    Срывая по пути.
    
    А там... Все, что знакомо,
    Узнать... всплакнуть, запеть,
    Припасть меж алой дремы
    К родному чернозему...
    И все. И умереть.


    <1922>



    Всего стихотворений: 28



  • Количество обращений к поэту: 3996





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия