Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Илья Григорьевич Эренбург

Илья Григорьевич Эренбург (1891-1967)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Бой быков

    Зевак восторженные крики
    Встречали грузного быка.
    В его глазах, больших и диких,
    Была глубокая тоска.
    Дрожали дротики обиды.
    Он долго поджидал врага,
    Бежал на яркие хламиды
    И в пустоту вонзал рога.
    Не понимал — кто окровавил
    Пустынь горячие пески,
    Не знал игры высоких правил
    И для чего растут быки.
    Но ни налево, ни направо, —
    Его дорога коротка.
    Зеваки повторяли «браво»
    И ждали нового быка.
    Я не забуду поступь бычью,
    Бег напрямик томит меня,
    Свирепость, солнце и величье
    Сухого, каменного дня.


    В мае 1945

    1
    
    Когда она пришла в наш город,
    Мы растерялись. Столько ждать,
    Ловить душою каждый шорох
    И этих залпов не узнать.
    И было столько муки прежней,
    Ночей и дней такой клубок,
    Что даже крохотный подснежник
    В то утро расцвести не смог.
    И только — видел я — ребенок
    В ладоши хлопал и кричал,
    Как будто он, невинный, понял,
    Какую гостью увидал.
    
    2
    
    О них когда-то горевал поэт:
    Они друг друга долго ожидали,
    А встретившись, друг друга не узнали
    На небесах, где горя больше нет.
    Но не в раю, на том земном просторе,
    Где шаг ступи — и горе, горе, горе,
    Я ждал ее, как можно ждать любя,
    Я знал ее, как можно знать себя,
    Я звал ее в крови, в грязи, в печали.
    И час настал — закончилась война.
    Я шел домой. Навстречу шла она.
    И мы друг друга не узнали.
    
    3
    
    Она была в линялой гимнастерке,
    И ноги были до крови натерты.
    Она пришла и постучалась в дом.
    Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.
    «Твой сын служил со мной в полку одном,
    И я пришла. Меня зовут Победа».
    Был черный хлеб белее белых дней,
    И слезы были соли солоней.
    Все сто столиц кричали вдалеке,
    В ладоши хлопали и танцевали.
    И только в тихом русском городке
    Две женщины как мертвые молчали.
    


    В переулке

    Переулок. Снег скрипит. Идут обнявшись.
    Стреляют, А им всё равно.
    Целуются, и два облачка у губ дрожащих
    Сливаются в одно.
    Смерть ходит разгневанная,
    Вот она! За углом! Близко! Рядом!
    А бедный человек обнимает любимую девушку
    И говорит ей такие старые слова:
    «Милая! Ненаглядная!»
    Стреляют. Прижимаются друг к другу еще теснее.
    Что для Смерти наши преграды?
    Но даже она не сумеет
    Разнять эти руки слабые!
    Боже! Зимой цветов не найти,
    Малой былинки не встретить —
    А вот люди могут так любить
    На глазах у Смерти!
    Может, через минуту они закачаются,
    Будто поскользнувшись на льду,
    Но, так же друг друга нежно обнимая, —
    Они к тебе придут.
    Может, в эти дни надо только молиться,
    Только плакать тихо…
    Но, господи, что не простится
    Любившим?


    Декабрь 1917 Москва

    Верлен в старости

    Лысый, грязный, как бездомная собака,
    Ночью он бродил забытый и ничей.
    Каждый кабачок и каждая клоака
    Знали хорошо его среди гостей.
    За своим абсентом молча, каждой ночью
    Он досиживал до «утренней звезды».
    И торчали в беспорядке клочья
    Перепутанной и неопрятной бороды.
    Но, бывало, Муза, старика жалея,
    Приходила и шептала о былом,
    И тогда он брал у сонного лакея
    Белый лист, залитый кофе и вином.
    По его лицу ребенка и сатира
    Пробегал какой-то сладостный намек,
    И, далек от злобы и далек от мира,
    Он писал, писал и не писать не мог…


    Февраль или март 1913

    Возмездие

    Она лежала у моста. Хотели немцы
    Ее унизить. Но была та нагота,
    Как древней статуи простое совершенство,
    Как целомудренной природы красота.
    Ее прикрыли, понесли. И мостик шаткий
    Как будто трепетал под ношей дорогой.
    Бойцы остановились, молча сняли шапки,
    И каждый понимал, что он теперь — другой.
    На Запад шел судья. Была зима как милость,
    Снега в огне и ненависти немота.
    Судьба Германии в тот мутный день решилась
    Над мертвой девушкой, у шаткого моста.


    * * *

    Горят померанцы, и горы горят.
    Под ярким закатом забытый солдат.
    Раскрыты глаза, и глаза широки,
    Садятся на эти глаза мотыльки.
    Натертые ноги в горячей пыли,
    Они еще помнят, куда они шли.
    В кармане письмо — он его не послал.
    Остались патроны, не все расстрелял.
    Он в городе строил большие дома,
    Один не достроил. Настала зима.
    Кого он лелеял, кого он берег,
    Когда петухи закричали не в срок,
    Когда закричала ночная беда
    И в темные горы ушли города?
    Дымились оливы. Он шел под огонь.
    Горела на солнце сухая ладонь.
    На Сьерра-Морена горела гроза.
    Победа ему застилала глаза.
    Раскрыты глаза, и глаза широки,
    Садятся на эти глаза мотыльки.


    * * *

    Если ты к земле приложишь ухо,
    То услышишь: крыльями звеня,
    В тонкой паутине бьется муха,
    А в корнях изъеденного пня
    Прорастают новые побеги,
    Прячась в хвое и в сухих листах.
    На дороге вязнут и скрипят телеги,
    Утопая в рыхлых колеях.
    Ты услышишь: пробегает белка,
    Листьями пугливыми шурша,
    И над речкой пересохшей, мелкой
    Селезень кряхтит средь камыша.
    И поет бадья у нашего колодца,
    И девчонки с ягодой прошли.
    Ты услышишь, как дрожит и бьется
    Сердце неумолчное земли.


    Март или апрель 1912

    * * *

    Есть перед боем час — всё выжидает:
    Винтовки, кочки, мокрая трава.
    И человек невольно вспоминает
    Разрозненные, темные слова.
    Хозяин жизни, он обводит взором
    Свой трижды восхитительный надел,
    Все, что вчера еще казалось вздором,
    Что второпях он будто проглядел.
    Как жизнь недожита! Добро какое!
    Пора идти. А может, не пора!..
    Еще цветут горячие левкои.
    Они цвели… Вчера… Позавчера…


    * * *

    Когда в Париже осень злая
    Меня по улицам несет
    И злобный дождь, не умолкая,
    Лицо ослепшее сечет, —
    Как я грущу по русским зимам.
    Каким навек недостижимым
    Мне кажется и первый снег,
    И санок окрыленный бег,
    И над уснувшими домами
    Чуть видный голубой дымок,
    И в окнах робкий огонек,
    Зажженный милыми руками,
    Калитки скрип, собачий лай
    И у огня горячий чай.


    Март или апрель 1912

    * * *

    Когда зима, берясь за дело,
    Земли увечья, рвань и гной
    Вдруг прикрывает очень белой
    Непогрешимой пеленой,
    Мы радуемся, как обновке,
    Нам, простофилям, невдомек,
    Что это старые уловки,
    Что снег на боковую лег,
    Что спишут первые метели
    Не только упраздненный лист,
    Но всё, чем жили мы в апреле,
    Чему восторженно клялись.
    Хитро придумано, признаться,
    Чтоб хорошо сучилась нить,
    Поспешной сменой декораций
    Глаза от мыслей отучить.


    Колыбельная

    Было много светлых комнат,
    А теперь темно,
    Потому что может бомба
    Залететь в окно.
    Но на крыше три зенитки
    И большой снаряд,
    А шары на тонкой нитке
    Выстроились в ряд.
    Спи, мой мальчик, спи, любимец.
    На дворе война.
    У войны один гостинец:
    Сон и тишина.
    По дороге ходят ирод,
    Немец и кощей,
    Хочет он могилы вырыть,
    Закопать детей.
    Немец вытянул ручища,
    Смотрит, как змея.
    Он твои игрушки ищет,
    Ищет он тебя,
    Хочет он у нас согреться,
    Душу взять твою,
    Хочет крикнуть по-немецки:
    «Я тебя убью».
    Если ночью все уснули,
    Твой отец не спит.
    У отца для немца пули,
    Он не проглядит,
    На посту стоит, не дышит —
    Ночи напролет.
    Он и писем нам не пишет
    Вот уж скоро год,
    Он стоит, не спит ночами
    За дитя свое,
    У него на сердце камень,
    А в руке ружье.
    Спи, мой мальчик, спи, любимец.
    На дворе война.
    У войны один гостинец:
    Сон и тишина.


    * * *

    Крепче железа и мудрости глубже
    Зрелого сердца тяжелая дружба.
    В море встречаясь и бури изведав,
    Мачты заводят простые беседы.
    Иволга с иволгой сходятся в небе,
    Дивен и дик их загадочный щебет.
    Медь не уйдет от дыханья горниста,
    Мертвый, живых поведет он на приступ.
    Не говори о тяжелой потере:
    Если весло упирается в берег,
    Лодка отчалит и, чуждая грусти,
    Будет качаться, как люлька, — до устья.


    Ленинград

    Есть в Ленинграде, кроме неба и Невы,
    Простора площадей, разросшейся листвы,
    И кроме статуй, и мостов, и снов державы,
    И кроме незакрывшейся, как рана, славы,
    Которая проходит ночью по проспектам,
    Почти незримая, из серебра и пепла, —
    Есть в Ленинграде жесткие глаза и та,
    Для прошлого загадочная, немота,
    Тот горько сжатый рот, те обручи на сердце,
    Что, может быть, одни спасли его от смерти.
    И если ты — гранит, учись у глаз горячих:
    Они сухи, сухи, когда и камни плачут.


    * * *

    Люблю немецкий старый городок —
    На площади липу,
    Маленькие окна с геранями,
    Над лавкой серебряный рог
    И во всем этот легкий привкус
    Милой романтики.
    
    Летний дождик каплет.
    Люб мне бледно-красный цвет моркови
    На сером камне.
    За цветными стеклами клетчатая скатерть,
    И птица плачет о воле,
    О нежной, о давней.
    
    А в церкви никто не улыбнется, —
    Кому молиться? Зачем?
    И благочестивые уродцы
    Глядят со стен.
    Сторож тихо передвигает стулья.
    Каплет дождик.
    Уродцы уснули.


    Январь 1915

    * * *

                  Ж. Цадкину
    
    Люблю твое лицо — оно непристойно и дико,
    Люблю я твой чин первобытный,
    Восточные губы, челку, красную кожу
    И всё, что любить почти невозможно.
    Как сросся ты со своей неуклюжей собакой,
    Из угла вдруг залаешь громко внезапно
    И смущенно глядишь: «Я дикий,
    Некомнатный, вы извините!..»
    Но страшно в твоей мастерской: собака,
    Прожженные трубки, ненужные книги и девичьих статуй
    От какого-то ветра загнутые руки,
    Прибитые головы, надломленные шеи, —
    Это побеги лесов дремучих,
    Где кончала плясать Саломея…
    Ты стоишь среди них удивлен и пристыжен —
    Жалкий садовник! Темный провидец!


    Февраль 1915

    * * *

    Морили прежде в розницу,
    Но развивались знания.
    Мы, может, очень поздние,
    А, может, слишком ранние.
    
    Сидел писец в Освенциме,
    Считал не хуже робота —
    От матерей с младенцами
    Волос на сколько добыто.
    
    Уж сожжены все родичи,
    Канаты все проверены,
    И вдруг пустая лодочка
    Оторвалась от берега,
    Без виз, да и без физики,
    Пренебрегая воздухом,
    Она к тому приблизилась,
    Что называла звездами.
    
    Когда была искомая
    И был искомый около,
    Когда еще весомая
    Ему дарила локоны.
    Одна звезда мне нравится.
    Давно такое видано,
    Она и не красавица,
    Но очень безобидная.
    
    Там не снует история,
    Там мысль еще не роздана,
    И видят инфузории
    То, что зовем мы звездами.
    
    Лети, моя любимая!
    Так вот оно, бессмертие, —
    Не высчитать, не вымолвить,
    Само собою вертится.


    * * *

    Не раз в те грозные, больные годы,
    Под шум войны, средь нищенства природы,
    Я перечитывал стихи Ронсара,
    И волшебство полуденного дара,
    Игра любви, печали легкой тайна,
    Слова, рожденные как бы случайно,
    Законы строгие спокойной речи
    Пугали мир ущерба и увечий.
    Как это просто все! Как недоступно!
    Любимая, дышать и то преступно…


    * * *

    Не торопясь, внимательный биолог
    Законы изучает естества.
    То был снаряда крохотный осколок,
    И кажется, не дрогнула листва.
    Прочтут когда-нибудь, что век был грозен,
    Страницу трудную перевернут
    И не поймут, как умирала озимь,
    Как больно было каждому зерну.
    Забыть чужого века созерцанье,
    Искусства равнодушную игру,
    Но только чье-то слабое дыханье
    Собой прикрыть, как спичку на ветру.


    О Москве

    Есть город с пыльными заставами,
    С большими золотыми главами,
    С особняками деревянными,
    С мастеровыми вечно пьяными,
    И столько близкого и милого
    В словах: Арбат, Дорогомилово…


    Февраль или март 1913

    Ода

    Брожу по площадям унылым, опустелым.
    Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва,
    Еще теплеет бедное тело
    Твое, Москва.
    Вот уж всадники скачут лихо.
    Дети твои? или вороны?
    Близок час, ты в прах обратишься —
    Кто? душа моя? или бренный город?
    На север и на юг, на восток и на запад
    Длинные дороги, а вдоль них кресты.
    Крест один — на нем распята,
    Россия, ты!
    Гляжу один, и в сердце хилом
    Отшумели дни и закатились имена.
    Обо всем скажу я — это было,
    Только трудно вспоминать.
    Что же! Умирали царства и народы.
    В зыбкой синеве
    Рассыпались золотые звезды,
    Отгорал великий свет.
    Родина, не ты ли малая песчинка?
    О душа моя, летучая звезда,
    В этой вечной вьюге пролетаешь мимо,
    И не всё ль равно куда?
    Говорят — предел и революция.
    Слышать топот вечного Коня.
    И в смятеньи бьются
    Над последнею страницей Бытия.
    Вот и мой конец — я знаю.
    Но, дойдя до темной межи,
    Славлю я жизнь нескончаемую,
    Жизнь, и только жизнь!
    Вы сказали — смута, брань и войны,
    Вы убили, забыли, ушли.
    Но так же глубок и покоен
    Сон золотой земли.
    И что все волненья, весь ропот,
    Всё, что за день смущает вас,
    Если солнце ясное и далекое
    Замрет, уйдет в урочный час.
    Хороните нового Наполеона,
    Раздавите малого червя —
    Минет год, и травой зеленой
    Зазвенят весенние поля.
    Так же будут шумные ребята
    Играть и расти, расти, как трава,
    Так же будут девушки в часы заката
    Слушать голос ветра и любви слова.
    Сколько, сколько весен было прежде?
    И кресты какие позади?
    Но с такой же усмешкой нежной
    Мать поднесет младенца к груди.
    И когда земля навек остынет,
    Отцветут зеленые сады,
    И когда забудется даже грустное имя
    Мертвой звезды, —
    Будет жизнь цвести в небесном океане,
    Бить струей золотой без конца,
    Тихо теплеть в неустанном дыхании
    Творца.
    Ныне, на исходе рокового года,
    Досказав последние слова,
    Славлю жизни неизменный облик
    И ее высокие права.
    Был, отцвел — мгновенная былинка…
    Не скорби — кончая жить.
    Славлю я вовек непобедимую
    Жизнь.


    Париж

    Тяжелый сумрак дрогнул и, растаяв,
    Чуть оголил фигуры труб и крыш.
    Под четкий стук разбуженных трамваев
    Встречает утро заспанный Париж.
    И утомленных подымает властно
    Грядущий день, всесилен и несыт.
    Какой-то свет тупой и безучастный
    Над пробужденным городом разлит.
    И в этом полусвете-полумраке
    Кидает день свой неизменный зов.
    Как странно всем, что пьяные гуляки
    Еще бредут из сонных кабаков.
    Под крик гудков бессмысленно и глухо
    Проходит новый день — еще один!
    И завтра будет нищая старуха
    Его искать средь мусорных корзин.
    
    А днем в Париже знойно иль туманно,
    Фабричный дым, торговок голоса, —
    Когда глядишь, то далеко и странно,
    Что где-то солнце есть и небеса.
    В садах, толкаясь в отупевшей груде,
    Кричат младенцы сотней голосов,
    И женщины высовывают груди,
    Отвисшие от боли и родов.
    Стучат машины в такт неторопливо,
    В конторах пишут тысячи людей,
    И час за часом вяло и лениво
    Показывают башни площадей.
    
    По вечерам, сбираясь в рестораны,
    Мужчины ждут, чтоб опустилась тьма,
    И при луне, насыщены и пьяны,
    Идут толпой в публичные дома.
    А в маленьких кафе и на собраньях
    Рабочие бунтуют и поют,
    Чтоб завтра утром в ненавистных зданьях
    Найти тяжелый и позорный труд.
    
    Блуждает ночь по улицам тоскливым,
    Я с ней иду, измученный, туда,
    Где траурно-янтарным переливом
    К себе зовет пустынная вода.
    И до утра над Сеною недужной
    Я думаю о счастье и о том,
    Как жизнь прошла бесслезно и ненужно
    В Париже непонятном и чужом.


    Русская земля

    Мяли танки теплые хлеба,
    И горела, как свеча, изба.
    Шли деревни. Не забыть вовек
    Визга умирающих телег,
    Как лежала девочка без ног,
    Как не стало на земле дорог.
    Но тогда на жадного врага
    Ополчились нивы и луга,
    Разъярился даже горицвет,
    Дерево и то стреляло вслед,
    Ночью партизанили кусты
    И взлетали, как щепа, мосты,
    Шли с погоста деды и отцы,
    Пули подавали мертвецы,
    И, косматые, как облака,
    Врукопашную пошли века.
    Шли солдаты бить и перебить,
    Как ходили прежде молотить.
    Смерть предстала им не в высоте,
    А в крестьянской древней простоте,
    Та, что пригорюнилась, как мать,
    Та, которой нам не миновать.
    Затвердело сердце у земли,
    А солдаты шли, и шли, и шли,
    Шла Урала темная руда,
    Шли, гремя, железные стада,
    Шел Смоленщины дремучий бор,
    Шел глухой, зазубренный топор,
    Шли пустые, тусклые поля,
    Шла большая русская земля.
    
    


    1941 или 1942

    * * *

    Сердце, это ли твой разгон!
    Рыжий, выжженный Арагон.
    Нет ни дерева, ни куста,
    Только камень и духота.
    Все отдать за один глоток!
    Пуля — крохотный мотылек.
    Надо выползти, добежать.
    Как звала тебя в детстве мать?
    Красный камень. Дым голубой.
    Орудийный короткий бой.
    Пулеметы. Потом тишина.
    Здесь я встретил тебя, война.
    Одурь полдня. Глубокий сон.
    Край отчаянья, Арагон.


    * * *

    Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги.
    А у ноги хлопочут муравьи,
    И это — тоже мир, один из многих,
    Его не тронут горести твои.
    Как разгадать, о чем бормочет воздух!
    Зачем закат заночевал в листве!
    И если вечером взглянуть на звезды,
    Как разыскать себя в густой траве!


    Убей

    Как кровь в виске твоем стучит,
    Как год в крови, как счет обид,
    Как горем пьян и без вина,
    И как большая тишина,
    Что после пуль и после мин,
    И в сто пудов, на миг один,
    Как эта жизнь — не ешь, не пей
    И не дыши — одно: убей!
    За сжатый рот твоей жены,
    За то, что годы сожжены,
    За то, что нет ни сна, ни стен,
    За плач детей, за крик сирен,
    За то, что даже образа
    Свои проплакали глаза,
    За горе оскорбленных пчел,
    За то, что он к тебе пришел,
    За то, что ты — не ешь, не пей,
    Как кровь в виске — одно: убей!


    * * *

    Я бы мог прожить совсем иначе,
    И душа когда-то создана была
    Для какой-нибудь московской дачи,
    Где со стенок капает смола,
    Где идешь, зарею пробужденный,
    К берегу отлогому реки,
    Чтоб увидеть, как по влаге сонной
    Бегают смешные паучки.
    Милая, далекая, поведай,
    Отчего ты стала мне чужда,
    Отчего к тебе я не приеду,
    Не смогу приехать никогда?..


    Февраль или март 1913

    * * *

    Я помню, давно уже я уловил,
    Что Вы среди нас неживая.
    И только за это я Вас полюбил,
    Последней любовью сгорая.
    
    За то, что Вы любите дальние сны
    И чистые белые розы.
    За то, что Вам, знаю, навек суждены
    По-детски наивные грезы.
    
    За то, что в дыханье волнистых волос
    Мне слышится призрачный ладан.
    За то, что Ваш странно нездешний вопрос
    Не может быть мною разгадан.
    
    За то, что цветы, умирая, горят,
    За то, что Вы скоро умрете,
    За то, что творите Ваш страшный обряд
    И это любовью зовете.


    * * *

    Я сегодня вспомнил о смерти,
    Вспомнил так, читая, невзначай.
    И запрыгало сердце,
    Как маленький попугай.
    Прыгая, хлопает крыльями на шесте,
    Клюет какие-то горькие зерна
    И кричит: «Не могу! Не могу!
    Если это должно быть так скоро —
    Я не могу!»
    
    О, я лгал тебе прежде, —
    Даже самое синее небо
    Мне никогда не заменит
    Больного февральского снега.
    
    Гонец, ты с недобрым послан!
    Заблудись, подожди, не спеши!
    Божье слово слишком тяжелая роскошь,
    И оно не для всякой души.


    Май 1914



    Всего стихотворений: 28



  • Количество обращений к поэту: 3459





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия