Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Нина Николаевна Берберова

Нина Николаевна Берберова (1901-1993)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    7 августа 1921 года

    Я помню день тому пять лет назад.
    Над летним Петербургом дождь и ветер.
    Таврический, глухой я помню сад
    И улицы в передвечернем свете.
    
    На одеяле первые цветы,
    Покой и хлад в полузакрытом взоре,
    И женщины увядшие черты,
    Растерянной от бедности и горя.
     
    Я помню день, унылый, долгий день,
    В передней – плач, на лестнице – смятенье,
    И надо всем – нездешней жизни тень,
    Как смертный след, исполненный значенья.
     
    И я сама, тому всего пять лет,
    Стояла там, и видела обоев
    Рисунок пестрый, и в окошке след
    Дня, уходившего, не успокоив.
     
    Пять лет тому! Куда ушли года
    Невозвратимой юности и жара?
    Спроси: куда течет весной вода?
    Спроси: где искры горнего пожара?


    1926

    * * *

    Без женской нежности, друзья, как жить?
    Без женской прелести кого любить?
    Глазами бедными кому сиять?
    Руками слабыми кого искать?
     
    Глядит с большого темного холста
    Навеки данная тебе мечта,
    Она к тебе из незабытых книг
    Высоколобый свой подъемлет лик.
     
    Ее Лаурой, Юлией зови,
    Или Еленою, но без любви
    Ты жить не можешь. Всем нам снится сон,
    Никто любовию не обойден.


    1927

    Вальс

    Шарманка играет,
    Трещит мороз.
    На коврике пляшет
    В бубенчиках пес.
    А дворник окошко
    Открыл и кричит,
    Шарманщику машет,
    Убраться велит.
    
    Хозяин не видит —
    Давно он слепой,
    Хозяин не слышит —
    От вальса глухой.
    А пес не смеет
    Танец прервать:
    Коченеет, и дышит,
    И танцует опять.


    1924

    Вечная память

    – Скажи, ты помнишь ли Россию
    На берегах восьми морей,
    В кольце тяжелых кораблей?
    Скажи, ты помнишь ли Россию?
    
    – Я помню, помню… Я из тех,
    В ком память змием шевелится,
    Кому простится смертный грех
    И лишь забвенье не простится,
    Из тех, в ком дрожь не отошла,
    В ком память совести прочнее.
     
    К погосту дальнему вела
    Зеленокудрая аллея.
    И на погосте, где сирень,
    Где летний день бывал так жарок,
    Звенел порою в летний день
    Венок фарфоровых фиалок
    И металлических гвоздик,
    Железных, ломаных, линючих,
    А роз живых, но роз колючих
    Был куст так ароматно дик
    Между фиалок и гвоздик.
    Венок железный тихо звякал,
    И кто-то шел по мхам могил,
    И кто-то шел, и кто-то плакал
    И сам с собою говорил:
    “Прощай, прощай, моя родная,
    И незабвенная моя!”
    И подступали зеленя
    К ограде, нежась и сверкая.
    Наденьте, годы, на меня
    Нетленной памяти вериги.
    Был дом просторный, люди, книги,
    Свет оплывающего дня.
    Об одиночестве, о воле,
    То с упоеньем, то с тоской,
    О тайной дружбе в шумной школе
    Мечта являлась за мечтой,
    Стремилась ласточкой живой.
    Когда закат, немного грубый,
    Расстелется за тем окном,
    И розовым вдруг станет дом,
    Шепнут младенческие губы
    Два имени, что за собой
    Ведут, как рог горниста, в бой.
    Два имени. И молчаливо
    Возникнут страшных два конца:
    Тот труп в ненастье, у обрыва,
    Тот снег, у смуглого лица.
    И встанут две за ними тени,
    Два призрака, истлевших без
    Прощений, без успокоений —
    Скажи: Мартынов и Дантес.
     
    Любило слишком сердце наше
    Глухой простор былых дорог,
    И медяки в долбленой чаше,
    И нищий взгляд: помилуй Бог!
    Дорога пылью облачится,
    Слепой высоко запоет,
    На мальчика облокотится
    И вслед за мальчиком пойдет.
    За кладбищем, за старым домом
    Пройдут они своим путем,
    Тысячеверстным, но знакомым…
    Там, может быть, и мы пройдем.
     
    В осенний вечер слишком рано
    Темнеет. Сядем у костра.
    В дыму соснового тумана
    Мы будем слушать до утра
    О смерти дикое сказанье,
    О жизни долгое молчанье,
    И донесет издалека
    Нам ветер, чрез поля и кручи,
    Неотвратимый, неминучий
    Скрип надмогильного венка.
     
    Я слышу: гнется крест огромный,
    Я слышу: стонет ржавый гвоздь,
    И ветер, всероссийский гость,
    Летит по всей России темной,
    Метет фиалок черепки,
    Гвоздик былые лепестки,
    Что нам, в неотошедшей дрожи
    Сицилианских роз милей,
    Альпийской лилии дороже, —
    В нас память совести прочней.


    1927

    Восьмистишия

    1
    
    В этот день был такой небывало протяжный закат,
    В красном небе чернели дома и пустынный наш сад.
     
    В эту ночь от бесчисленных звезд было сердцу невмочь,
    И раскрыли мы окна в широкую, жаркую ночь.
     
    А наутро прохладу морей легкий ветер пронес,
    Стало слишком пестро от расцветших глициний и роз.
     
    И в тот вечер ушел я, и думал о нашей судьбе,
    О любви своей думал, опять – о себе и тебе.
    
    2
    
    Спроси, и я отвечу
    Неомраченным “да”.
    Назначь – тебя я встречу,
    И я приду туда,
    Где в камни бьется ливень,
    Где улиц дым и смрад,
    И скажешь ты: “Как дивен
    С тобою этот сад!”
    
    3
    
    У милых, нежных сомкнутых колен,
    В пустынном, молчаливом старом доме,
    Укрыть лицо в твои ладони,
    Благодарить за долгий плен.
    
    Останови часы, и ветер станет в трубах,
    И в тучах остановится звезда.
    Приблизь сияющие губы,
    Сдержи летящие года.
    
    4
    
    Не надо этой скромности,
    Но как же сметь сказать?
    В непреходящей радости
    Мне суждено дышать,
    В неутоленной младости
    Мне суждено прожить,
    И в беззаконной вольности
    И выбрать, и любить.
    
    5
    
    От счастья я могу устать
    И пожелать тоски и муки.
    Мне хочется порою сжать
    Твои бледнеющие руки,
    
    И думать над судьбой своей,
    Что так, в безвестности, сумела
    Сквозь жизнь, положенную ей,
    Достичь последнего предела.
    
    6
    
    За гордость давнюю, за одинокий сон,
    Мне отомщение: я навсегда влюблен.
    За эту тайну тайн, открывшуюся мне,
    Мне отомщение: я навсегда в огне.
    
    И так бессмысленно о будущем гадать:
    Я все равно, пойми, не в силах проиграть,
    Мне все равно, пойми, со мной ты или нет:
    Я слышу трубный звук, я вижу вечный свет.


    1927

    Гитара

    В передвечерний час,
    В тумане улиц старых
    Порой плывет на нас
    Забытый звон гитары.
    Или открыли дверь
    Оттуда, где танцуют?
    Или в окне теперь
    Красавицу целуют?
     
    Над этой мостовой
    Она звенит, как прежде,
    Старинною тоской
    По счастью и надежде.
    Ее поет другой
    Теперь в часы заката,
    Она осталась той,
    Какой была когда-то.
     
    А ты? Прошли года
    Речной волны быстрее,
    Ты любишь, как всегда,
    Ты стал еще вернее,
    Ты стал еще нежней,
    Чем в первые свиданья,
    Твой жар мучительней,
    Мучительней признанья.


    1926

    * * *

      Д. К.
    
    За погибшую жизнь я хотела любить,
    За погибшую жизнь полюбить невозможно.
    Можно много забыть, можно много простить,
    Но нельзя поклониться тому, что ничтожно.
     
    Эта гордость моя не от легких удач,
    Я за счастье покоя платила немало:
    Ведь никто никогда не сказал мне “не плачь”,
    И “прости” никому еще я не сказала.
     
    Где-то пляшет под флейту на палке змея,
    Где-то слепо за колосом падает колос…
    Одиночество, царственна поступь твоя,
    Непокорность, высок твой безжалостный голос!


    1933

    * * *

    За эту ночь безветренную или
    За эти два спокойных зимних дня,
    Пока с тобою мы не говорили,
    Тихонько вызвездила жизнь моя.
    А я в то время думала о малом
    Под жесткой полостью моих саней,
    Ладонь под рукавицей замерзала,
    И где-то путались концы вожжей.
    И вот смотрю: в дуге под бубенцами
    По-новому шевелится земля,
    И тряские, пустынные поля
    Бегут ко мне шуршащими краями.


    Петербург, 1921

    * * *

    Маляр в окне свистал и пел
    Миньону и Кармен.
    Апрельский луч казался бел
    Вдоль выбеленных стен.
    
    Внизу одни на дне двора
    Растения в горшках
    Большие листья-веера
    Склоняли в пыль и прах.
     
    Мне скоро двор заменит наш
    Леса и города,
    Мне этот меловой пейзаж
    Дарован навсегда,
     
    Как лодка – бедному веслу,
    Как гению – толпа,
    Как нагруженному ослу
    Гористая тропа.


    1926

    * * *

    Мне этот вечер слишком ясен,
    Мне этот ветер слишком тих,
    И только горизонт прекрасен:
    Он – грань далеких вод живых.
    
    Как шов, соединивший ткани,
    Он слишком вечен, слишком прям,
    Он – часть вселенских очертаний,
    Которых не расчислить нам.
     
    Такою же прямой чертою
    Соединен твой светлый взор
    С взошедшей на воды луною
    И со звездой над кряжем гор.
     
    И, может быть, мы не узнали
    Еще, как непреложно тут
    С земли восходят вертикали
    И к тем высотам нас ведут.


    Канн, 1927

    Надпись на книге

    Если б я искал защиты
    От всемирного огня,
    Я б пришел к тебе навеки,
    И укрыл бы ты меня;
    Если б я боялся жизни,
    Смерти, скуки, суеты,
    Я б пришел к тебе навеки,
    И меня б утешил ты.
     
    Но, прости, я в этом мире
    Счастья вовсе не ищу,
    Я хлебнул такой отравы,
    Что покой не по плечу.
    Я хлебнул такой свободы,
    Что меня не приручить,
    И любовию до гроба
    Это сердце не прельстить.
     
    Не суди мои дороги,
    Эти темные пути!
    Там таких, как ты, наверно
    Лучших в мире, не найти.
    На последнее признанье,
    Милый друг, не отвечай,
    Дай мне руку на прощанье,
    И прощай, прощай, прощай!


    1932

    * * *

    От ваших сказок и рассказов
    О рукавах-окороках,
    О непомерных шляпах в стразах
    И о прозрачных веерах
    
    Воспоминанье оживает
    Еще не дальних детских дней,
    И милый образ мне кивает
    Далекой матери моей.
    
    Я помню талию такую,
    Какой теперь не встретить вам,
    Я помню муфту меховую,
    В мороз прижатую к щекам,
    
    Я помню перья шляпы зимней
    И черепаховый лорнет,
    И длинный шлейф среди гостиной,
    Которому возврата нет…
    
    Перед войной последних балов
    Был ослепителен закат,
    И ночью сонно и устало
    Ловил мой сонный детский взгляд
    
    Зеркал полночное блистанье
    Вокруг меня, а надо мной
    Серег огромных колыханье,
    Огнь ожерелья голубой.
    
    Меня высоко в лайке белой
    Крестила узкая рука,
    Стучали каблучки, звенела
    Входная дверь издалека…
    
    Я помню пышную прическу,
    Веселый взгляд, спокойный лик,
    Я помню холеных до лоску
    Ногтей невозмутимый блик,
     
    И платье с воротом из тюля
    (Четыре косточки на нем),
    И зонтик кружевной в июле,
    Вуаль на берегу морском.
     
    Такой прекрасной светлой дамой
    В воспоминаниях сиять
    Приходит нежно и упрямо
    От ваших разговоров мать,
     
    И впечатлений детских сумма
    Проходит в памяти моей:
    Смерть Льва Толстого, Бейлис, Дума,
    И карта с флагами на ней.


    1925

    * * *

       П. П. М.
     
    Перед разлукой горестной и трудной
    Не говори, что встрече не бывать.
    Есть у меня таинственный и чудный
    Дар о себе тебе напоминать.
    
    В чужом краю, в изгнании далеком,
    Когда-нибудь, когда придет пора,
    Я повторю тебя одним намеком,
    Одним стихом, движением пера.
    
    А ты прочти, как мысль мне возвратила
    И прежние слова твои, и тень,
    Узнай вдали, как я преобразила
    Сегодняшний или вчерашний день.
    
    Какой еще для нас ты хочешь встречи?
    Я отдаю тебе одной строкой
    Твои шаги, поклоны, взгляды, речи, —
    А большего мне не дано тобой.


    Берлин, 1923

    Петербург

    Там мирный город якорь кинул
    И стал недвижным кораблем,
    Он берега кругом раздвинул
    И все преобразил кругом.
    
    И нынче мачты напрягают
    Свой упоительный задор,
    И в мрак глядят, и в мрак вонзают
    Поблескивающий узор.
    
    Не различить границ пустынных —
    Где улицы, где берега?
    Средь площадей, дворов, гостиных
    Один озноб, одна пурга.
     
    И я сама жила недавно
    На том огромном корабле,
    И возле мачты самой славной
    Ходила и ждала во мгле.
     
    О том, что мы живем на море
    Умела дивно забывать,
    Когда в пустынном коридоре
    Ты выходил меня встречать.
     
    Узнай теперь, как нас качало,
    Как билась буря о борты,
    Когда тебе казалось мало
    Молчания и тишины.


    Берлин, 1922

    * * *

    Припомни день вчерашний, —
    Счастливые года!
    От молодости нашей
    Ни тени, ни следа…
    Но мы еще живучи,
    И можем повторить
    Тот шквал, тот неминучий,
    Что удалось прожить.
    
    А помнишь, как, бывало,
    Мы разбивались в кровь?
    Начнем же все сначала,
    И голод, и любовь.
    Не говори, что силы
    У нас с тобой не те:
    Вот мир все в той же милой
    И дикой красоте.
     
    Пусть ты смирней и глуше,
    Пусть я не хороша,
    В бессонницу подслушай,
    Как плачется душа.
    О чем ее рыданья?
    Она готова вновь
    На вечное скитанье,
    На нищую любовь.


    1930

    * * *

    Пускай блаженство переходит в боль,
    Пускай любовь прейдет в измены,
    Пусть от разбрызганной прибрежной пены
    Останется на камнях только соль,
    
    И над крестом возлюбленной могилы,
    Где черви точат мертвые глаза,
    Кощунственно не раз пройдет гроза,
    Тревожа мертвеца полночной силой.
    
    Пусть будет так. Но жизнь хотела быть
    Величественной, женственной и ясной,
    И не могу смириться и забыть
    Ее рассвет пророчески-прекрасный.


    Париж, 1930

    Пятое января

    За ужином к приборам свечи
    Зажжет отец свечой одной,
    Необычайны будут речи,
    И рис, и рыба, и вино.
    
    Мой светлый праздник под Крещенье,
    Мое второе Рождество, —
    Не знаю я сопротивленья
    Волненью сердца моего.


    Петербург, 1922

    Разлука

    Разлука похожа на страшную сказку:
    Она начинается ночью,
    Ей нету конца.
    Однажды июльскою ночью
    Стучали копытами кони,
    Кричали бессонные дети,
    Петух надрывался рассветом.
    Однажды: в полнеба пожары,
    И вьется за пылью дорога,
    И ты уезжаешь. Разлука
    Похожа на страшную сказку:
    Когда уезжают за море —
    Ей нету конца.
     
    Разлука похожа на скрежет полночный
    Ночных поездов. Исчезают
    Навеки в тюремных провалах,
    В глухих ледниках Бухенвальда,
    В тифозном огне Равенсбрука.
    Я помню, как ты отрывалась
    От милого мира,
    Я помню, как ты улыбалась,
    Как ты всё крестила
    Меня, и зеленое небо,
    И город, и встречных…
    Разлука похожа на грохот
    По сердцу – колес.
     
    Разлука похожа на длинную песню,
    Что кто-то кому-то поет:
    О долгой осаде столицы,
    О том, как кольцом окружили,
    Как били из пушек
    По памятникам и дворцам,
    По остову, по ледяному.
    А там,
    У самого синего моря,
    Жил старик со своею старухой…
    (Бывало, мне мать вытирала
    Глаза кружевами.)
    Разлука похожа на долгую песню,
    В которой нет встреч.


    1945

    * * *

    Сложить у ног твоих весь этот страшный мир,
    Где уличный певец со шляпой нас обходит,
    Где ангелы в платах, изношенных до дыр,
    Под траурным дождем по тротуарам бродят.
    
    Сложить у ног твоих на городских камнях
    Закон законов всех и тайну мирозданья,
    Весь этот дикий мир в искусственных огнях,
    Где мы живем с тобой, шепча свои желанья.
     
    На свете я одна и нет меня другой,
    На свете ты один и нет тебя другого,
    И в нас одна любовь, о друг мой дорогой,
    До смерти, до конца. И после смерти снова.


    1926

    * * *

    Тазы, кувшины расписные
    Под теплым краном сполосну,
    И волосы, еще сырые,
    У дымной печки заверну.
     
    А после, девочкой веселой
    Пойду с распущенной косой
    Ведро носить с водой тяжелой,
    Мести уродливой метлой.
    
    Как хорошо, что мы далеки
    Сейчас от помыслов пустых,
    Что нынче сном моим жестоким,
    Наверное, не будешь ты!


    Петербург, 1921

    * * *

      Д. С. М.
     
    Труд былого человека,
    Дедовский, отцовский труд,
    Девятнадцатого века
    Нескудеющий сосуд
     
    Вы проносите пред нами,
    Вы несете мимо нас,
    Мы грядущими веками
    Шумно обступили вас.
     
    Не давайте сбросить внукам
    ту ношу с ваших плеч,
    Не внимайте новым звукам:
    Лжет их воровская речь.
     
    Внуки ждут поры урочной,
    Вашу влагу стерегут,
    Неразумно и порочно
    Расплескают ваш сосуд.
     
    Я иду за вами тоже,
    Я, с протянутой рукой.
    Дай в мою ладонь, о Боже,
    Капле пасть хотя б одной:
     
    Полный вещей тайны некой
    Предо мной сейчас несут
    Девятнадцатого века
    Нескудеющий сосуд.


    1926

    * * *

    Честно, весело и пьяно
    Ходим в мире и поем,
    И втроем из двух стаканов
    Вечерами долго пьем.
    
    Есть жена, и есть невеста,
    У меня – отец крутой,
    Ну так что ж, что нет им места
    В нашей страсти круговой?
    
    Спросит робкая подруга:
    Делят как тебя одну?
    Поведу плечами туго,
    Узкой бровью шевельну.
    
    Только стала я косая:
    На двоих за раз смотрю…
    Жизнь моя береговая,
    И за то благодарю!


    Петербург, 1921

    Шекспиру

    О гений Стратфордский, явись! Вернись
    Туда, где Авон всё влачит туманы,
    Где прежнего величья мужи полны,
    И строгости, и мудрости седой,
    И где не ждут тебя, как и не ждали
    В шестнадцатом столетье. В мир шагни
    В брабантских кружевах, в камзоле старом,
    В ботфортах, стоптанных на всех подмостках,
    Ты некогда был королей любимцем,
    Шутом и богом дикарей вельможных.
    Три ведьмы шепчут, шепчут и прядут.
    Тобой рожденные, тебя вернуть
    Пытаются в тот грозный час, когда
    Бирманский лес идет на Донзинан,
    И зыблются Полесские болота,
    И радуга над Волгою повисла,
    И где-то между Ильменем и Доном
    Владыка мира смотрит в очи року.
    
    Они легли, миллионы, легионы,
    С костьми еще татарскими мешаясь,
    С литовскими, французскими костьми,
    Там, где когда-то – Куликово поле,
    Полтавская широкая равнина,
    Там, где когда-то над Невой в Европу
    Сверкнул очами первый император.
    Они легли и более не встанут.
    Им сладко спать в объятьях половецких,
    Им хорошо с полками Гедимина,
    Со старой гвардией Наполеона,
    Над ними зашумит – о скоро, скоро,
    Российский хлеб…
                       Но тот, кто век потряс,
    Тот без тебя окончить жизнь не может.
     
    О гений Стратфордский, сойди к нему,
    Введи его в твой сонм судеб ужасных
    И научи последнему призванью!
    Три ведьмы шепчут, шепчут и прядут.
    Нить так тонка, а шепот так невнятен:
    То Курский лес шумит вокруг тирана
    И гнет дубы, а пряжа все бежит.
    Не спится ночью во дворце ампирном,
    Построенном еще при Александре,
    Здесь варвар жил в усах и орденах,
    Здесь в восемнадцатом году пытали,
    А в тридцать первом строили больницу.
    Теперь паркеты мохом поросли,
    Со стен штофных еще глядят портреты
    Красавиц с азиатскими глазами.
    А лес шумит.
                  И вот выходит он
    В ненастье русское послушать бурю:
    Или старухи нож дадут ему?
    Иль подведут его под нож другого?
    Или умчат его отсель в изгнанье?
    Иль в клетке повезут в Париж развратный
    Как зверя? Нить из темноты во тьму
    Бежит, и век двадцатый нам невнятен:
    Трагедия сердец не потрясает,
    Поэзия, как мертвая орлица,
    Лежит во прахе, музыка молчит,
    Любовь не жжет, и мысль оскудевает.
    Лишь кровь течет. Есть кровь. Мы все в крови.
    Вода в крови, земля в крови, и воздух
    В крови. И тот, убоины не евший
    Всю жизнь, как мы, стоит по грудь в крови.
    О гений Стратфордский, о дух могучий,
    Ты кровь любил, приди же, помоги
    Скорей закончить этот путь кровавый!


    Париж, 1942



    Всего стихотворений: 23



  • Количество обращений к поэту: 5173





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия