Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Николай Алексеевич Заболоцкий

Николай Алексеевич Заболоцкий (1903-1958)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Башня Греми

    Ух, башня проклятая! Сто ступеней!
    Соратник огню и железу,
    По выступам ста треугольных камней
    Под самое небо я лезу.
    
    Винтом извивается башенный ход,
    Отверстье, пробитое в камне.
    Сорвись-ка! Никто и костей не найдет.
    Вгрызается в сердце тоска мне.
    
    А следом за мною, в холодном поту,
    Как я, распростершие руки,
    Какие-то люди ползут в высоту,
    Таща самопалы и луки.
    
    О черные стены бряцает кинжал,
    На шлемах сияние брезжит.
    Доносится снизу, заполнив провал,
    Кольчуг несмолкаемый скрежет.
    
    А там, в подземелье соборных руин,
    Где царская скрыта гробница,
    Леван-полководец, Леван-властелин1
    Из каменной ниши стучится:
    
    «Вперед, кахетинцы, питомцы орлов!
    Да здравствует родина наша!
    Вовеки не сгинет отеческий кров
    Под черной пятой кизилбаша!2»
    
    И мы на последнюю всходим ступень,
    И солнце ударило в очи,
    И в сердце ворвался стремительный день
    Всей силой своих полномочий.
    
    В парче винограда, в живом янтаре,
    Где дуб переплелся с гранатом,
    Кахетия пела, гордясь в октябре
    Своим урожаем богатым.
    
    Как пламя, в марани3 струилось вино,
    Веселье лилось из давилен,
    И был кизилбаш, позабытый давно,
    Пред этой страною бессилен.
    
    И реял над нею свободный орлан,
    Вздувающий перья на шлеме,
    И так же, как некогда витязь Леван,
    Стерег опустевшую Греми.
    
    
    Греми — древняя столица Кахетии, развалины которой сохранились до сих пор.
    1. Леван — кахетинский царь, проводивший в XVI в. политику сближения с Московским государством.
    2. Кизилбаши — персы.
    3. Марани — погреб для вина.


    1950

    Безумный волк

    Загадки страшные природы
    повсюду в воздухе висят.
    Бывало, их, того гляди, поймаешь,
    весь напружинишься, глаза нальются кровью,
    шерсть дыбом встанет, напрягутся жилы,
    но миг пройдет — и снова как дурак.


    Болеро

    Итак, Равель, танцуем болеро!
    Для тех, кто музыку на сменит на перо,
    Есть в этом мире праздник изначальный —
    Напев волынки скудный и печальный
    И эта пляска медленных крестьян…
    Испания! Я вновь тобою пьян!
    Цветок мечты возвышенной взлелеяв,
    Опять твой образ предо мной горит
    За отдаленной гранью Пиренеев!
    Увы, замолк истерзанный Мадрид,
    Весь в отголосках пролетевшей бруи,
    И нету с ним Долорес Ибаррури!
    Но жив народ, и песнь его жива.
    Танцуй, Равель, свой исполинский танец,
    Танцуй, Равель! Не унывай, испанец!
    Вращай, История, литые жернова,
    Будь мельничихой в грозный час прибоя!
    О, болеро, священный танец боя!


    В тайге

    За высокий сугроб закатилась звезда,
    Блещет месяц — глазам невтерпеж.
    Кедр, владыка лесов, под наростами льда
    На бриллиантовый замок похож.
    
    Посреди кристаллически-белых громад
    На седом телеграфном столбе,
    Оседлав изоляторы, совы сидят,
    И в лицо они смотрят тебе.
    
    Запахнув на груди исполинский тулуп,
    Ты стоишь над землянкой звена.
    Крепко спит в тишине молодой лесоруб,
    Лишь тебе одному не до сна.
    
    Обнимая огромный канадский топор,
    Ты стоишь, неподвижен и хмур.
    Пред тобой голубую пустыню простер
    Замурованный льдами Амур.
    
    И далеко внизу полыхает пожар,
    Рассыпая огонь по реке,
    Это печи свои отворил сталевар
    В Комсомольске, твоем городке.
    
    Это он подмигнул в ледяную тайгу,
    Это он побратался с тобой,
    Чтобы ты не заснул на своем берегу,
    Не замерз, околдован тайгой.
    
    Так растет человеческой дружбы зерно,
    Так в январской морозной пыли
    Два могучие сердца, сливаясь в одно,
    Пламенеют над краем земли.


    1947

    Весна в лесу

    Каждый день на косогоре я
    Пропадаю, милый друг.
    Вешних дней лаборатория
    Расположена вокруг.
    В каждом маленьком растеньице,
    Словно в колбочке живой,
    Влага солнечная пенится
    И кипит сама собой.
    Эти колбочки исследовав,
    Словно химик или врач,
    В длинных перьях фиолетовых
    По дороге ходит грач.
    Он штудирует внимательно
    По тетрадке свой урок
    И больших червей питательных
    Собирает детям впрок.
    А в глуши лесов таинственных,
    Нелюдимый, как дикарь,
    Песню прадедов воинственных
    Начинает петь глухарь.
    Словно идолище древнее,
    Обезумев от греха,
    Он рокочет за деревнею
    И колышет потроха.
    А на кочках под осинами,
    Солнца празднуя восход,
    С причитаньями старинными
    Водят зайцы хоровод.
    Лапки к лапкам прижимаючи,
    Вроде маленьких ребят,
    Про свои обиды заячьи
    Монотонно говорят.
    И над песнями, над плясками
    В эту пору каждый миг,
    Населяя землю сказками,
    Пламенеет солнца лик.
    И, наверно, наклоняется
    В наши древние леса,
    И невольно улыбается
    На лесные чудеса.


    Вечер на Оке

    В очарованье русского пейзажа
    Есть подлинная радость, но она
    Открыта не для каждого и даже
    Не каждому художнику видна.
    С утра обремененная работой,
    Трудом лесов, заботами полей,
    Природа смотрит как бы с неохотой
    На нас, неочарованных людей.
    И лишь когда за темной чащей леса
    Вечерний луч таинственно блеснет,
    Обыденности плотная завеса
    С ее красот мгновенно упадет.
    Вздохнут леса, опущенные в воду,
    И, как бы сквозь прозрачное стекло,
    Вся грудь реки приникнет к небосводу
    И загорится влажно и светло.
    Из белых башен облачного мира
    Сойдет огонь, и в нежном том огне,
    Как будто под руками ювелира,
    Сквозные тени лягут в глубине.
    И чем ясней становятся детали
    Предметов, расположенных вокруг,
    Тем необъятней делаются дали
    Речных лугов, затонов и излук.
    Горит весь мир, прозрачен и духовен,
    Теперь-то он поистине хорош,
    И ты, ликуя, множество диковин
    В его живых чертах распознаешь.


    1957

    Вопросы к морю

    Хочу у моря я спросить,
    Для чего оно кипит?
    Пук травы зачем висит,
    Между волн его сокрыт?
    Это множество воды
    Очень дух смущает мой.
    Лучше 6 выросли сады
    Там, где слышен моря вой.
    Лучше б тут стояли хаты
    И полезные растенья,
    Звери бегали рогаты
    Для крестьян увеселенья.
    Лучше бы руду копать
    Там, где моря видим гладь,
    Сани делать, башни строить,
    Волка пулей беспокоить,
    Разводить медикаменты,
    Кукурузу молотить,
    Деве розовые ленты
    В виде опыта дарить.
    В хороводе бы скакать,
    Змея под вечер пускать
    И дневные впечатленья
    В свою книжечку писать.


    1930

    Голубиная книга

    В младенчестве я слышал много раз
    Полузабытый прадедов рассказ
    О книге сокровенной... За рекою
    Кровавый луч зари, бывало, чуть горит,
    Уж спать пора, уж белой пеленою
    С реки ползет туман и сердце леденит,
    Уж бедный мир, забыв свои страданья,
    Затихнул весь, и только вдалеке
    Кузнечик, маленький работник мирозданья,
    Все трудится, поет, не требуя вниманья,—
    Один, на непонятном языке...
    О тихий час, начало летней ночи!
    Деревья в сумерках. И возле темных хат
    Седые пахари, полузакрывши очи,
    На бревнах еле слышно говорят.
    
    И вижу я сквозь темноту ночную,
    Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
    То спутанную бороду седую,
    То жилы выпуклые истомленных рук.
    И слышу я знакомое сказанье,
    Как правда кривду вызвала на бой,
    Как одолела кривда, и крестьяне
    С тех пор живут обижены судьбой.
    Лишь далеко на океане-море,
    На белом камне, посредине вод,
    Сияет книга в золотом уборе,
    Лучами упираясь в небосвод.
    Та книга выпала из некой грозной тучи,
    Все буквы в ней цветами проросли,
    И в ней написана рукой судеб могучей
    Вся правда сокровенная земли.
    Но семь на ней повешено печатей,
    И семь зверей ту книгу стерегут,
    И велено до той поры молчать ей,
    Пока печати в бездну не спадут.
    
    А ночь горит над тихою землею,
    Дрожащим светом залиты поля,
    И высоко плывут над головою
    Туманные ночные тополя.
    Как сказка — мир. Сказания народа,
    Их мудрость темная, но милая вдвойне,
    Как эта древняя могучая природа,
    С младенчества запали в душу мне...
    Где ты, старик, рассказчик мой ночной?
    Мечтал ли ты о правде трудовой
    И верил ли в годину искупленья?
    Не знаю я... Ты умер, наг и сир,
    И над тобою, полные кипенья,
    Давно шумят иные поколенья,
    Угрюмый перестраивая мир.


    1937

    Гроза

    Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
    Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
    Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится.
    Низко стелется птица, пролетев над моей головой.
    
    Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
    Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
    Эту молнию мысли и медлительное появленье
    Первых дальних громов — первых слов на родном языке.
    
    Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
    И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
    Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
    Увидавшие небо стада.
    
    А она над водой, над просторами круга земного,
    Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.
    И, играя громами, в белом облаке катится слово,
    И сияющий дождь на счастливые рвётся цветы.


    Гурзуф ночью

    Для северных песен ненадобен юг:
    Родились они средь туманов и вьюг,
    Качанию лиственниц вторя.
    Они - чужестранцы на этой земле,
    На этой покрытой цветами скале,
    В сиянии южного моря.
    
    В Гурзуфе всю ночь голосят петухи.
    Здесь улица - род коридора.
    Здесь спит парикмахер, любитель ухи,
    Который стрижет Черномора.
    Царапая кузов о камни крыльца,
    Здесь утром автобус гудит без конца,
    Таща ротозеев из Ялты.
    Здесь толпы лихих санаторных гуляк
    Несут за собой аромат кулебяк,
    Как будто в харчевню попал ты.
    
    Наплававшись по морю, стая парней
    Здесь бродит с заезжей сиреной.
    Питомцы Нептуна блаженствуют с ней,
    Гитарой бренча несравненной.
    Здесь две затонувшие в море скалы,
    К которым стремился и Плиний,
    Вздымают из влаги тупые углы
    Своих переломанных линий.
    
    А ночь, как царица на троне из туч,
    Колеблет прожектора медленный луч,
    И море шумит до рассвета,
    И, слушая, как голосят петухи,
    Внизу у калитки толпятся стихи -
    Свидетели южного лета.
    Толпятся без страха и тычут свой нос
    В кувшинчики еле открывшихся роз,
    И пьют их дыханье, и странно,
    Что, спавшие где-то на севере, вдруг
    Они залетели на пламенный юг -
    Холодные дети тумана.


    1956

    Гурзуф

    В большом полукружии горных пород,
    Где, темные ноги разув,
    В лазурную чашу сияющих вод
    Спускается сонный Гурзуф,
    Где скалы, вступая в зеркальный затон,
    Стоят по колено в воде,
    Где море поет, подперев небосклон,
    И зеркалом служит звезде,—
    Лишь здесь я познал превосходство морей
    Над нашею тесной землей,
    Услышал медлительный ход кораблей
    И отзвук равнины морской.
    Есть таинство отзвуков. Может быть, нас
    Затем и волнует оно,
    Что каждое сердце предчувствует час,
    Когда оно канет на дно.
    О, что бы я только не отдал взамен
    За то, чтобы даль донесла
    И стон Персефоны, и пенье сирен,
    И звон боевого весла!


    Детство

    Огромные глаза, как у нарядной куклы,
    Раскрыты широко. Под стрелами ресниц,
    Доверчиво-ясны и правильно округлы,
    Мерцают ободки младенческих зениц.
    На что она глядит? И чем необычаен
    И сельский этот дом, и сад, и огород,
    Где, наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин,
    И что-то, вяжет там, и режет, и поет?
    Два тощих петуха дерутся на заборе,
    Шершавый хмель ползет по столбику крыльца.
    А девочка глядит. И в этом чистом взоре
    Отображен весь мир до самого конца.
    Он, этот дивный мир, поистине впервые
    Очаровал ее, как чудо из чудес,
    И в глубь души ее, как спутники живые,
    Вошли и этот дом, и этот сад, и лес.
    И много минет дней. И боль сердечной смуты
    И счастье к ней придет. Но и жена, и мать,
    Она блаженный смысл короткой той минут
    Вплоть до седых волос всё будет вспоминать.


    Дождь

    В тумане облачных развалин
    Встречая утренний рассвет,
    Он был почти нематериален
    И в формы жизни не одет.
    
    Зародыш, выкормленный тучей,
    Он волновался, он кипел,
    И вдруг, веселый и могучий,
    Ударил в струны и запел.
    
    И засияла вся дубрава
    Молниеносным блеском слез,
    И листья каждого сустава
    Зашевелились у берез.
    
    Натянут тысячами нитей
    Меж хмурым небом и землей,
    Ворвался он в поток событий,
    Повиснув книзу головой.
    
    Он падал издали, с наклоном
    В седые скопища дубрав.
    И вся земля могучим лоном
    Его пила, затрепетав.


    1953

    Журавли

    Вылетев из Африки в апреле
    К берегам отеческой земли,
    Длинным треугольником летели,
    Утопая в небе, журавли.
    
    Вытянув серебряные крылья
    Через весь широкий небосвод,
    Вел вожак в долину изобилья
    Свой немногочисленный народ.
    
    Но когда под крыльями блеснуло
    Озеро, прозрачное насквозь,
    Черное зияющее дуло
    Из кустов навстречу поднялось.
    
    Луч огня ударил в сердце птичье,
    Быстрый пламень вспыхнул и погас,
    И частица дивного величья
    С высоты обрушилась на нас.
    
    Два крыла, как два огромных горя,
    Обняли холодную волну,
    И, рыданью горестному вторя,
    Журавли рванулись в вышину.
    
    Только там, где движутся светила,
    В искупленье собственного зла
    Им природа снова возвратила
    То, что смерть с собою унесла:
    
    Гордый дух, высокое стремленье,
    Волю непреклонную к борьбе —
    Все, что от былого поколенья
    Переходит, молодость, к тебе.
    
    А вожак в рубашке из металла
    Погружался медленно на дно,
    И заря над ним образовала
    Золотого зарева пятно.


    Засуха

    О солнце, раскаленное чрез меру,
    Угасни, смилуйся над бедною землей!
    Мир призраков колеблет атмосферу,
    Дрожит весь воздух ярко-золотой.
    Над желтыми лохмотьями растений
    Плывут прозрачные фигуры испарений.
    Как страшен ты, костлявый мир цветов,
    Сожженных венчиков, расколотых листов,
    Обезображенных, обугленных головок,
    Где бродит стадо божиих коровок!
    В смертельном обмороке бедная река
    Чуть шевелит засохшими устами.
    Украсив дно большими бороздами,
    Ползут улитки, высунув рога.
    Подводные кибиточки, повозки,
    Коробочки из перла и известки,
    Остановитесь! В этот страшный день
    Ничто не движется, пока не пала тень.
    Лишь вечером, как только за дубравы
    Опустится багровый солнца круг,
    Заплакав жалобно, придут в сознанье травы,
    Вздохнут дубы, подняв остатки рук.
    Но жизнь моя печальней во сто крат,
    Когда болеет разум одинокий
    И вымыслы, как чудища, сидят,
    Поднявши морды над гнилой осокой,
    И в обмороке смутная душа,
    И, как улитки, движутся сомненья,
    И на песках, колеблясь и дрожа,
    Встают, как уголь, черные растенья.
    И чтобы снова исцелился разум,
    И дождь и вихрь пускай ударят разом!
    Ловите молнию в большие фонари,
    Руками черпайте кристальный свет зари,
    И радуга, упавшая на плечи,
    Пускай дома украсит человечьи.
    Не бойтесь бурь! Пускай ударит в грудь
    Природы очистительная сила!
    Ей все равно с дороги не свернуть,
    Которую сознанье начертило.
    Учительница, девственница, мать,
    Ты не богиня, да и мы не боги,
    Но все-таки как сладко понимать
    Твои бессвязные и смутные уроки!


    Искусство

    Дерево растет, напоминая
    Естественную деревянную колонну.
    От нее расходятся члены,
    Одетые в круглые листья.
    Собранье таких деревьев
    Образует лес, дубраву.
    Но определенье леса неточно,
    Если указать на одно формальное строенье.
    
    Толстое тело коровы,
    Поставленное на четыре окончанья,
    Увенчанное храмовидной головою
    И двумя рогами (словно луна в первой
    четверти),
    Тоже будет непонятно,
    Также будет непостижимо,
    Если забудем о его значенье
    На карте живущих всего мира.
    
    Дом, деревянная постройка,
    Составленная как кладбище деревьев,
    Сложенная как шалаш из трупов,
    Словно беседка из мертвецов,—
    Кому он из смертных понятен,
    Кому из живущих доступен,
    Если забудем человека,
    Кто строил его и рубил?
    
    Человек, владыка планеты,
    Государь деревянного леса,
    Император коровьего мяса,
    Саваоф двухэтажного дома,—
    Он и планетою правит,
    Он и леса вырубает,
    Он и корову зарежет,
    А вымолвить слова не может.
    
    Но я, однообразный человек,
    Взял в рот длинную сияющую дудку,
    Дул, и, подчиненные дыханию,
    Слова вылетали в мир, становясь предметами.
    
    Корова мне кашу варила,
    Дерево сказку читало,
    А мертвые домики мира
    Прыгали, словно живые.


    1930

    * * *

    Когда вдали угаснет свет дневной
    И в черной мгле, склоняющейся к хатам,
    Всё небо заиграет надо мной,
    Как колоссальный движущийся атом,-
    
    В который раз томит меня мечта,
    Что где-то там, в другом углу вселенной,
    Такой же сад, и та же темнота,
    И те же звезды в красоте нетленной.
    
    И может быть, какой-нибудь поэт
    Стоит в саду и думает с тоскою,
    Зачем его я на исходе лет
    Своей мечтой туманной беспокою.


    Ласточка

    Славно ласточка щебечет,
    Ловко крыльями стрижет,
    Всем ветрам она перечит,
    Но и силы бережет.
    Реет верхом, реет низом,
    Догоняет комара
    И в избушке под карнизом
    Отдыхает до утра.
    
    Удивлен ее повадкой,
    Устремляюсь я в зенит,
    И душа моя касаткой
    В отдаленный край летит.
    Реет, плачет, словно птица,
    В заколдованном краю,
    Слабым  клювиком стучится
    В душу бедную твою.
    
    Но душа твоя угасла,
    На дверях висит замок.
    Догорело в лампе масло,
    И не светит фитилек.
    Горько ласточка рыдает
    И не знает, как помочь,
    И с кладбища улетает
    В заколдованную ночь.


    1958

    Летний вечер

    Вечерний день томителен и ласков.
    Стада коров, качающих бока,
    В сопровожденье маленьких подпасков
    По берегам идут издалека.
    Река, переливаясь под обрывом,
    Все так же привлекательна на вид,
    И небо в сочетании счастливом,
    Обняв ее, ликует и горит.
    Из облаков изваянные розы
    Свиваются, волнуются и вдруг,
    Меняя очертания и позы,
    Уносятся на запад и на юг.
    И влага, зацелованная ими,
    Как девушка в вечернем полусне,
    Едва колеблет волнами своими,
    Еще не упоенными вполне.
    Она еще как будто негодует
    И слабо отстраняется, но ей
    Уже сквозь сон предчувствие рисует
    Восторг и пламя августовских дней.


    * * *

    Медленно земля поворотилась
    В сторону, несвойственную ей,
    Белым светом резко озарилась,
    Выделила множество огней.
    
    Звездные припали астрономы
    К трубам из железа и стекла:
    Источая молнии и громы,
    Пламенем планета истекла.
    
    И по всей вселенной полетело
    Множество обугленных частиц,
    И мое расплавленное тело
    Пало, окровавленное, ниц.
    
    И цветок в саду у марсианки
    Вырос, полыхая, как костер,
    И листок неведомой чеканки
    Наподобье сердца распростер.
    
    Мир подобен арфе многострунной:
    Лишь струну заденешь — и тотчас
    Кто-то сверху, радостный и юный,
    Поглядит внимательно на нас.
    
    Красный Марс очами дико светит,
    Поредел железный круг планет.
    Сердце сердцу вовремя ответит,
    Лишь бы сердце верило в ответ.


    1957

    Морская прогулка

    На сверкающем глиссере белом
    Мы заехали в каменный грот,
    И скала опрокинутым телом
    Заслонила от нас небосвод.
    Здесь, в подземном мерцающем зале,
    Над лагуной прозрачной воды,
    Мы и сами прозрачными стали,
    Как фигурки из тонкой слюды.
    И в большой кристаллической чаше,
    С удивлением глядя на нас,
    Отраженья неясные наши
    Засияли мильонами глаз.
    Словно вырвавшись вдруг из пучины,
    Стаи девушек с рыбьим хвостом
    И подобные крабам мужчины
    Оцепили наш глиссер кругом.
    Под великой одеждою моря,
    Подражая движеньям людей,
    Целый мир ликованья и горя
    Жил диковинной жизнью своей.
    Что-то там и рвалось, и кипело,
    И сплеталось, и снова рвалось,
    И скалы опрокинутой тело
    Пробивало над нами насквозь.
    Но водитель нажал на педали,
    И опять мы, как будто во сне,
    Полетели из мира печали
    На высокой и легкой волне.
    Солнце в самом зените пылало,
    Пена скал заливала корму,
    И Таврида из моря вставала,
    Приближаясь к лицу твоему.


    Над морем

    Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,
    Повеял на меня — и этот сонный Крым,
    И этот кипарис, и этот дом, прижатый
    К поверхности горы, слились навеки с ним.
    
    Здесь море — дирижер, а резонатор — дали,
    Концерт высоких волн здесь ясен наперед.
    Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,
    И эхо средь камней танцует и поет.
    
    Акустика вверху настроила ловушек,
    Приблизила к ушам далекий ропот струй.
    И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,
    И, как цветок, расцвел девичий поцелуй.
    
    Скопление синиц здесь свищет на рассвете,
    Тяжелый виноград прозрачен здесь и ал.
    Здесь время не спешит, здесь собирают дети
    Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.


    Начало зимы

    Зимы холодное и ясное начало
    Сегодня в дверь мою три раза простучало.
    Я вышел в поле. Острый, как металл,
    Мне зимний воздух сердце спеленал,
    Но я вздохнул и, разгибая спину,
    Легко сбежал с пригорка на равнину,
    Сбежал и вздрогнул: речки страшный лик
    Вдруг глянул на меня и в сердце мне проник.
    Заковывая холодом природу,
    Зима идет и руки тянет в воду.
    Река дрожит и, чуя смертный час,
    Уже открыть не может томных глаз,
    И все ее беспомощное тело
    Вдруг страшно вытянулось и оцепенело
    И, еле двигая свинцовою волной,
    Теперь лежит и бьется головой.
    Я наблюдал, как речка умирала,
    Не день, не два, но только в этот миг,
    Когда она от боли застонала,
    В ее сознанье, кажется, проник.
    В печальный час, когда исчезла сила,
    Когда вокруг не стало никого,
    Природа в речке нам изобразила
    Скользящий мир сознанья своего.
    И уходящий трепет размышленья
    Я, кажется, прочел в глухом ее томленье,
    И в выраженье волн предсмертные черты
    Вдруг уловил. И если знаешь ты,
    Как смотрят люди в день своей кончины,
    Ты взгляд реки поймешь. Уже до середины
    Смертельно почерневшая вода
    Чешуйками подергивалась льда.
    И я стоял у каменной глазницы,
    Ловил на ней последний отблеск дня.
    Огромные внимательные птицы
    Смотрели с елки прямо на меня.
    И я ушел. И ночь уже спустилась.
    Крутился ветер, падая в трубу.
    И речка, вероятно, еле билась,
    Затвердевая в каменном гробу.


    Начало осени

    Старухи, сидя у ворот,
    Хлебали щи тумана, гари.
    Тут, торопясь на завод,
    Шел переулком пролетарий.
    Не быв задетым центром О,
    Он шел, скрепив периферию,
    И ветр ломался вкруг него.
    Приходит соболь из Сибири,
    И представляет яблок Крым,
    И девка, взяв рубля четыре,
    Ест плод, любуясь молодым.
    В его глазах — начатки знанья,
    Они потом уходят в руки,
    В его мозгу на состязанье
    Сошлись концами все науки.
    Как сон житейских геометрий,
    В необычайно крепком ветре
    Над ним домов бряцали оси,
    И в центре О мерцала осень.
    И к ней касаясь хордой, что ли,
    Качался клен, крича от боли,
    Качался клен, и выстрелом ума
    Казалась нам вселенная сама.


    * * *

    Не позволяй душе лениться!
    Чтоб в ступе воду не толочь,
    Душа обязана трудиться
    И день и ночь, и день и ночь!
    
    Гони ее от дома к дому,
    Тащи с этапа на этап,
    По пустырю, по бурелому
    Через сугроб, через ухаб!
    
    Не разрешай ей спать в постели
    При свете утренней звезды,
    Держи лентяйку в черном теле
    И не снимай с нее узды!
    
    Коль дать ей вздумаешь поблажку,
    Освобождая от работ,
    Она последнюю рубашку
    С тебя без жалости сорвет.
    
    А ты хватай ее за плечи,
    Учи и мучай дотемна,
    Чтоб жить с тобой по-человечьи
    Училась заново она.
    
    Она рабыня и царица,
    Она работница и дочь,
    Она обязана трудиться
    И день и ночь, и день и ночь!


    1958

    Некрасивая девочка

    Среди других играющих детей
    Она напоминает лягушонка.
    Заправлена в трусы худая рубашонка,
    Колечки рыжеватые кудрей
    Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
    Черты лица остры и некрасивы.
    Двум мальчуганам, сверстникам её,
    Отцы купили по велосипеду.
    Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
    Гоняют по двору, забывши про неё,
    Она ж за ними бегает по следу.
    Чужая радость так же, как своя,
    Томит её и вон из сердца рвётся,
    И девочка ликует и смеётся,
    Охваченная счастьем бытия.
    
    Ни тени зависти, ни умысла худого
    Ещё не знает это существо.
    Ей всё на свете так безмерно ново,
    Так живо всё, что для иных мертво!
    И не хочу я думать, наблюдая,
    Что будет день, когда она, рыдая,
    Увидит с ужасом, что посреди подруг
    Она всего лишь бедная дурнушка!
    Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
    Сломать его едва ли можно вдруг!
    Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
    Который в глубине её горит,
    Всю боль свою один переболит
    И перетопит самый тяжкий камень!
    И пусть черты её нехороши
    И нечем ей прельстить воображенье,-
    Младенческая грация души
    Уже сквозит в любом её движенье.
    А если это так, то что есть красота
    И почему её обожествляют люди?
    Сосуд она, в котором пустота,
    Или огонь, мерцающий в сосуде?


    О красоте человеческих лиц

    Есть лица, подобные пышным порталам,
    Где всюду великое чудится в малом.
    Есть лица — подобия жалких лачуг,
    Где варится печень и мокнет сычуг.
    Иные холодные, мертвые лица
    Закрыты решетками, словно темница.
    Другие — как башни, в которых давно
    Никто не живет и не смотрит в окно.
    Но малую хижинку знал я когда-то,
    Была неказиста она, небогата,
    Зато из окошка ее на меня
    Струилось дыханье весеннего дня.
    Поистине мир и велик и чудесен!
    Есть лица — подобья ликующих песен.
    Из этих, как солнце, сияющих нот
    Составлена песня небесных высот.


    Осеннее утро

    Обрываются речи влюбленных,
    Улетает последний скворец.
    Целый день осыпаются с кленов
    Силуэты багровых сердец.
    
    Что ты, осень, наделала с нами!
    В красном золоте стынет земля.
    Пламя скорби свистит под ногами,
    Ворохами листвы шевеля.


    Осенние пейзажи

    1. Под дождём
    
    Мой зонтик рвется, точно птица,
    И вырывается, треща.
    Шумит над миром и дымится
    Сырая хижина дождя.
    И я стою в переплетенье
    Прохладных вытянутых тел,
    Как будто дождик на мгновенье
    Со мною слиться захотел.
    
    2. Осеннее утро
    
    Обрываются речи влюбленных,
    Улетает последний скворец.
    Целый день осыпаются с кленов
    Силуэты багровых сердец.
    Что ты, осень, наделала с нами!
    В красном золоте стынет земля.
    Пламя скорби свистит под ногами,
    Ворохами листвы шевеля.
    
    3. Последние канны
    
    Все то, что сияло и пело,
    В осенние скрылось леса,
    И медленно дышат на тело
    Последним теплом небеса.
    Ползут по деревьям туманы,
    Фонтаны умолкли в саду.
    
    Одни неподвижные канны
    Пылают у всех на виду.
    Так, вытянув крылья, орлица
    Стоит на уступе скалы,
    И в клюве ее шевелится
    Огонь, выступая из мглы.


    Осенний клён

    Осенний мир осмысленно устроен
    И населен.
    Войди в него и будь душой спокоен,
    Как этот клён.
    
    И если пыль на миг тебя покроет,
    Не помертвей.
    Пусть на заре листы твои умоет
    Роса полей.
    
    Когда ж гроза над миром разразится
    И ураган,
    Они заставят до земли склониться
    Твой тонкий стан.
    
    Но даже впав в смертельную истому
    От этих мук,
    Подобно древу осени простому,
    Смолчи, мой друг.
    
    Не забывай, что выпрямится снова,
    Не искривлён,
    Но умудрен от разума земного,
    Осенний клён.


    Осень

    Когда минует день и освещение
    Природа выбирает не сама,
    Осенних рощ большие помещения
    Стоят на воздухе, как чистые дома.
    В них ястребы живут, вороны в них ночуют,
    И облака вверху, как призраки, кочуют.
    
    Осенних листьев ссохлось вещество
    И землю всю устлало. В отдалении
    На четырех ногах большое существо
    Идет, мыча, в туманное селение.
    Бык, бык! Ужели больше ты не царь?
    Кленовый лист напоминает нам янтарь.
    
    Дух Осени, дай силу мне владеть пером!
    В строенье воздуха — присутствие алмаза.
    Бык скрылся за углом,
    И солнечная масса
    Туманным шаром над землей висит,
    И край земли, мерцая, кровенит.
    
    Вращая круглым глазом из-под век,
    Летит внизу большая птица.
    В ее движенье чувствуется человек.
    По крайней мере, он таится
    В своем зародыше меж двух широких крыл.
    Жук домик между листьев приоткрыл.
    
    Архитектура Осени. Расположенье в ней
    Воздушного пространства, рощи, речки,
    Расположение животных и людей,
    Когда летят по воздуху колечки
    И завитушки листьев, и особый свет,-
    Вот то, что выберем среди других примет.
    
    Жук домик между листьев приоткрыл
    И рожки выставив, выглядывает,
    Жук разных корешков себе нарыл
    И в кучку складывает,
    Потом трубит в свой маленький рожок
    И вновь скрывается, как маленький божок.
    
    Но вот приходит вечер. Все, что было чистым,
    Пространственным, светящимся, сухим,-
    Все стало серым, неприятным, мглистым,
    Неразличимым. Ветер гонит дым,
    Вращает воздух, листья валит ворохом
    И верх земли взрывает порохом.
    
    И вся природа начинает леденеть.
    Лист клена, словно медь,
    Звенит, ударившись о маленький сучок.
    И мы должны понять, что это есть значок,
    Который посылает нам природа,
    Вступившая в другое время года.


    Поздняя весна

    Осветив черепицу на крыше
    И согрев древесину сосны,
    Поднимается выше и выше
    Запоздалое солнце весны.
    
    В розовато-коричневом дыме
    Не покрытых листами ветвей,
    Весь пронизан лучами косыми,
    Бьет крылом и поет соловей.
    
    Как естественно здесь повторенье
    Лаконически-медленных фраз,
    Точно малое это творенье
    Их поет специально для нас!
    
    О любимые сердцем обманы,
    Заблужденья младенческих лет!
    В день, когда зеленеют поляны,
    Мне от вас избавления нет.
    
    Я, как древний Коперник, разрушил
    Пифагорово пенье светил
    И в основе его обнаружил
    Только лепет и музыку крыл.


    Полдень

    Понемногу вступает в права
    Ослепительно знойное лето.
    Раскаленная солнцем трава
    Испареньями влаги одета.
    
    Пожелтевший от зноя лопух
    Развернул розоватые латы
    И стоит, задыхаясь от мух,
    Под высокими окнами хаты.
    
    Есть в расцвете природы моей
    Кратковременный миг пресыщенья,
    Час, когда перламутровый клей
    Выделяют головки растенья.
    
    Утомились орудья любви,
    Страсть иссякла, но пламя былое
    Дотлевает и бродит в крови,
    Уж не тело, но ум беспокоя.
    
    Но к полудню заснет и оно,
    И в средине небесного свода
    Лишь смертельного зноя пятно
    Различит, замирая, природа.


    Портрет

    Любите живопись, поэты!
    Лишь ей, единственной, дано
    Души изменчивой приметы
    Переносить на полотно.
    
    Ты помнишь, как из тьмы былого,
    Едва закутана в атлас,
    С портрета Рокотова снова
    Смотрела Струйская на нас?
    
    Ее глаза - как два тумана,
    Полуулыбка, полуплач,
    Ее глаза - как два обмана,
    Покрытых мглою неудач.
    
    Соединенье двух загадок,
    Полувосторг, полуиспуг,
    Безумной нежности припадок,
    Предвосхищенье смертных мук.
    
    Когда потемки наступают
    И приближается гроза,
    Со дна души моей мерцают
    Ее прекрасные глаза.


    1953

    * * *

    При первом наступлении зимы,
    Блуждая над просторною Невою,
    Сиянье лета сравниваем мы
    С разбросанной по берегу листвою.
    
    Но я любитель старых тополей,
    Которые до первой зимней вьюги
    Пытаются не сбрасывать с ветвей
    Своей сухой заржавленной кольчуги.
    
    Как между нами сходство описать?
    И я, подобно тополю, не молод,
    И мне бы нужно в панцире встречать
    Приход зимы, ее смертельный холод.


    Прохожий

    Исполнен душевной тревоги,
    В треухе, с солдатским мешком,
    По шпалам железной дороги
    Шагает он ночью пешком.
    
    Уж поздно. На станцию Нара
    Ушел предпоследний состав.
    Луна из-за края амбара
    Сияет, над кровлями встав.
    
    Свернув в направлении к мосту,
    Он входит в весеннюю глушь,
    Где сосны, склоняясь к погосту,
    Стоят, словно скопища душ.
    
    Тут летчик у края аллеи
    Покоится в ворохе лент,
    И мертвый пропеллер, белея,
    Венчает его монумент.
    
    И в темном чертоге вселенной,
    Над сонною этой листвой
    Встает тот нежданно мгновенный,
    Пронзающий душу покой.
    
    Тот дивный покой, пред которым,
    Волнуясь и вечно спеша,
    Смолкает с опущенным взором
    Живая людская душа.
    
    И в легком шуршании почек,
    И в медленном шуме ветвей
    Невидимый юноша-летчик
    О чем-то беседует с ней.
    
    А тело бредет по дороге,
    Шагая сквозь тысячи бед,
    И горе его, и тревоги
    Бегут, как собаки, вослед.


    1948

    Рыбная лавка

    И вот забыв людей коварство,
    Вступаем мы в иное царство.
    
    Тут тело розовой севрюги,
    Прекраснейшей из всех севрюг,
    Висело, вытянувши руки,
    Хвостом прицеплено на крюк.
    Под ней кета пылала мясом,
    Угри, подобные колбасам,
    В копченой пышности и лени
    Дымились, подогнув колени,
    И среди них, как желтый клык,
    Сиял на блюде царь-балык.
    
    О самодержец пышный брюха,
    Кишечный бог и властелин,
    Руководитель тайный духа
    И помыслов архитриклин!
    Хочу тебя! Отдайся мне!
    Дай жрать тебя до самой глотки!
    Мой рот трепещет, весь в огне,
    Кишки дрожат, как готтентотки.
    Желудок, в страсти напряжен,
    Голодный сок струями точит,
    То вытянется, как дракон,
    То вновь сожмется что есть мочи,
    Слюна, клубясь, во рту бормочет,
    И сжаты челюсти вдвойне…
    Хочу тебя! Отдайся мне!
    
    Повсюду гром консервных банок,
    Ревут сиги, вскочив в ушат.
    Ножи, торчащие из ранок,
    Качаются и дребезжат.
    Горит садок подводным светом,
    Где за стеклянною стеной
    Плывут лещи, объяты бредом,
    Галлюцинацией, тоской,
    Сомненьем, ревностью, тревогой…
    И смерть над ними, как торгаш,
    Поводит бронзовой острогой.
    
    Весы читают «Отче наш»,
    Две гирьки, мирно встав на блюдце,
    Определяют жизни ход,
    И дверь звенит, и рыбы бьются,
    И жабры дышат наоборот.


    Сентябрь

    Сыплет дождик большие горошины,
    Рвется ветер, и даль нечиста.
    Закрывается тополь взъерошенный
    Серебристой изнанкой листа.
    
    Но взгляни: сквозь отверстие облака,
    Как сквозь арку из каменных плит,
    В это царство тумана и морока
    Первый луч, пробиваясь, летит.
    
    Значит, даль не навек занавешена
    Облаками, и, значит, не зря,
    Словно девушка, вспыхнув, орешина
    Засияла в конце сентября.
    
    Вот теперь, живописец, выхватывай
    Кисть за кистью, и на полотне
    Золотой, как огонь, и гранатовой
    Нарисуй эту девушку мне.
    
    Нарисуй, словно деревце, зыбкую
    Молодую царевну в венце
    С беспокойно скользящей улыбкою
    На заплаканном юном лице.


    Смерть врача

    В захолустном районе,
    Где кончается мир,
    На степном перегоне
    Умирал бригадир.
    То ли сердце устало,
    То ли солнцем нажгло,
    Только силы не стало
    Возвратиться в село.
    И смутились крестьяне:
    Каждый подлинно знал,
    Что и врач без сознанья
    В это время лежал.
    Надо ж было случиться,
    Что на горе-беду
    Он, забыв про больницу,
    Сам томился в бреду.
    И, однако ж, в селенье
    Полетел верховой.
    И ресницы в томленье
    Поднял доктор больной.
    И под каплями пота,
    Через сумрак и бред,
    В нем разумное что-то
    Задрожало в ответ.
    И к машине несмело
    Он пошел, темнолиц,
    И в безгласное тело
    Ввел спасительный шприц
    И в степи, на закате,
    Окруженный толпой, 
    Рухнул в белом халате
    Этот старый герой.
    Человеческой силе
    Не положен предел:
    Он, и стоя в могиле,
    Сделал то, что хотел.


    1957

    Старая актриса

    В позолоченной комнате стиля ампир,
    Где шнурками затянуты кресла,
    Театральной Москвы позабытый кумир
    И владычица наша воскресла.
    
    В затрапезе похожа она на щегла,
    В три погибели скорчилось тело.
    А ведь, Боже, какая актриса была
    И какими умами владела!
    
    Что-то было нездешнее в каждой черте
    Этой женщины, юной и стройной,
    И лежал на тревожной ее красоте
    Отпечаток Италии знойной.
    
    Ныне домик ее превратился в музей,
    Где жива ее прежняя слава,
    Где старуха подчас удивляет друзей
    Своевольем капризного нрава.
    
    Орденов ей и званий немало дано,
    И она пребывает в надежде,
    Что красе ее вечно сиять суждено
    В этом доме, как некогда прежде.
    
    Здесь картины, портреты, альбомы, венки,
    Здесь дыхание южных растений,
    И они ее образ, годам вопреки,
    Сохранят для иных поколений.
    
    И не важно, не важно, что в дальнем углу,
    В полутемном и низком подвале,
    Бесприютная девочка спит на полу,
    На тряпичном своем одеяле!
    
    Здесь у тетки-актрисы из милости ей
    Предоставлена нынче квартира.
    Здесь она выбивает ковры у дверей,
    Пыль и плесень стирает с ампира.
    
    И когда ее старая тетка бранит,
    И считает и прячет монеты,-
    О, с каким удивленьем ребенок глядит
    На прекрасные эти портреты!
    
    Разве девочка может понять до конца,
    Почему, поражая нам чувства,
    Поднимает над миром такие сердца
    Неразумная сила искусства!


    1956

    Старость

    Простые, тихие, седые,
    Он с палкой, с зонтиком она,-
    Они на листья золотые
    Глядят, гуляя дотемна.
    
    Их речь уже немногословна,
    Без слов понятен каждый взгляд,
    Но души их светло и ровно
    Об очень многом говорят.
    
    В неясной мгле существованья
    Был неприметен их удел,
    И животворный свет страданья
    Над ними медленно горел.
    
    Изнемогая, как калеки,
    Под гнетом слабостей своих,
    В одно единое навеки
    Слились живые души их.
    
    И знанья малая частица
    Открылась им на склоне лет,
    Что счастье наше — лишь зарница,
    Лишь отдаленный слабый свет.
    
    Оно так редко нам мелькает,
    Такого требует труда!
    Оно так быстро потухает
    И исчезает навсегда!
    
    Как ни лелей его в ладонях
    И как к груди ни прижимай,-
    Дитя зари, на светлых конях
    Оно умчится в дальний край!
    
    Простые, тихие, седые,
    Он с палкой, с зонтиком она,-
    Они на листья золотые
    Глядят, гуляя дотемна.
    
    Теперь уж им, наверно, легче,
    Теперь всё страшное ушло,
    И только души их, как свечи,
    Струят последнее тепло.


    Тбилисские ночи

    Отчего, как восточное диво,
    Черноока, печальна, бледна,
    Ты сегодня всю ночь молчаливо
    До рассвета сидишь у окна?
    
    Распластались во мраке платаны,
    Ночь брильянтовой чашей горит,
    Дремлют горы, темны и туманны,
    Кипарис, как живой, говорит.
    
    Хочешь, завтра под звуки пандури,
    Сквозь вина золотую струю
    Я умчу тебя в громе и буре
    В ледяную отчизну мою?
    
    Вскрикнут кони, разломится время,
    И по руслу реки до зари
    Полетим мы, забытые всеми,
    Разрывая лучей янтари.
    
    Я закутаю смуглые плечи
    В снежный ворох сибирских полей,
    Будут сосны гореть, словно свечи,
    Над мерцаньем твоих соболей.
    
    Там, в огромном безмолвном просторе,
    Где поет, торжествуя, пурга,
    Позабудешь ты южное море,
    Золотые его берега.
    
    Ты наутро поднимешь ресницы:
    Пред тобой, как лесные царьки,
    Золотые песцы и куницы
    Запоют, прибежав из тайги.
    
    Поднимая мохнатые лапки,
    Чтоб тебя не обидел мороз,
    Принесут они в лапках охапки
    Перламутровых северных роз.
    
    Гордый лось с голубыми рогами
    На своей величавой трубе,
    Окруженный седыми снегами,
    Песню свадьбы сыграет тебе.
    
    И багровое солнце, пылая
    Всей громадой холодных огней,
    Как живой великан, дорогая,—
    Улыбнется печали твоей.
    
    Что случилось сегодня в Тбилиси?
    Льется воздух, как льется вино.
    Спят стрижи на оконном карнизе,
    Кипарисы глядятся в окно.
    
    Сквозь туманную дымку вуали
    Пробиваются брызги огня.
    Посмотри на меня, генацвале,
    Оглянись, посмотри на меня!


    1948

    Утренняя песня

    Могучий день пришел. Деревья встали прямо,
    Вздохнули листья. В деревянных жилах
    Вода закапала. Квадратное окошко
    Над светлою землею распахнулось,
    И все, кто были в башенке, сошлись
    Взглянуть на небо, полное сиянья.
    И мы стояли тоже у окна.
    Была жена в своем весеннем платье.
    И мальчик на руках ее сидел,
    Весь розовый и голый, и смеялся,
    И, полный безмятежной чистоты,
    Смотрел на небо, где сияло солнце.
    А там, внизу, деревья, звери, птицы,
    Большие, сильные, мохнатые, живые,
    Сошлись в кружок и на больших гитарах,
    На дудочках, на скрипках, на волынках
    Вдруг заиграли утреннюю песню,
    Встречая нас. И все кругом запело.
    И все кругом запело так, что козлик
    И тот пошел скакать вокруг амбара.
    И понял я в то золотое утро,
    Что счастье человечества — бессмертно.


    Утро

    Петух запевает, светает, пора!
    В лесу под ногами гора серебра.
    Там черных деревьев стоят батальоны,
    Там елки как пики, как выстрелы — клены,
    Их корни как шкворни, сучки как стропила,
    Их ветры ласкают, им светят светила.
    Там дятлы, качаясь на дубе сыром,
    С утра вырубают своим топором
    Угрюмые ноты из книги дубрав,
    Короткие головы в плечи вобрав.
    Рожденный пустыней,
    Колеблется звук,
    Колеблется синий
    На нитке паук.
    Колеблется воздух,
    Прозрачен и чист,
    В сияющих звездах
    Колеблется лист.
    И птицы, одетые в светлые шлемы,
    Сидят на воротах забытой поэмы,
    И девочка в речке играет нагая
    И смотрит на небо, смеясь и мигая.
    Петух запевает, светает, пора!
    В лесу под ногами гора серебра.


    1946

    Футбол

    Ликует форвард на бегу.
    Теперь ему какое дело!
    Недаром согнуто в дугу
    Его стремительное тело.
    Как плащ, летит его душа,
    Ключица стукается звонко
    О перехват его плаща.
    Танцует в ухе перепонка,
    Танцует в горле виноград,
    И шар перелетает ряд.
    
    Его хватают наугад,
    Его отравою поят,
    Но башмаков железный яд
    Ему страшнее во сто крат.
    Назад!
    
    Свалились в кучу беки,
    Опухшие от сквозняка,
    Но к ним через моря и реки,
    Просторы, площади, снега,
    Расправив пышные доспехи
    И накренясь в меридиан,
    Несётся шар.
    
    В душе у форварда пожар,
    Гремят, как сталь, его колена,
    Но уж из горла бьёт фонтан,
    Он падает, кричит: «Измена!»
    А шар вертится между стен,
    Дымится, пучится, хохочет,
    Глазок сожмёт: «Спокойной ночи!»
    Глазок откроет: «Добрый день!»
    И форварда замучить хочет.
    
    Четыре гола пали в ряд,
    Над ними трубы не гремят,
    Их сосчитал и тряпкой вытер
    Меланхолический голкипер
    И крикнул ночь. Приходит ночь.
    Бренча алмазною заслонкой,
    Она вставляет чёрный ключ
    В атмосферическую лунку.
    Открылся госпиталь. Увы,
    Здесь форвард спит без головы.
    
    Над ним два медные копья
    Упрямый шар верёвкой вяжут,
    С плиты загробная вода
    Стекает в ямки вырезные,
    И сохнет в горле виноград.
    Спи, форвард, задом наперёд!
    
    Спи, бедный форвард!
    Над землёю
    Заря упала, глубока,
    Танцуют девочки с зарёю
    У голубого ручейка.
    Всё так же вянут на покое
    В лиловом домике обои,
    Стареет мама с каждым днём...
    Спи, бедный форвард!
    Мы живём.


    1926

    Царица мух

    Бьет крылом седой петух,
    Ночь повсюду наступает.
    Как звезда, царица мух
    Над болотом пролетает.
    Бьется крылышком отвесным
    Остов тела, обнажен,
    На груди пентакль чудесный
    Весь в лучах изображен.
    На груди пентакль печальный
    Между двух прозрачных крыл,
    Словно знак первоначальный
    Неразгаданных могил.
    Есть в болоте странный мох,
    Тонок, розов, многоног,
    Весь прозрачный, чуть живой,
    Презираемый травой.
    Сирота, чудесный житель
    Удаленных бедных мест,
    Это он сулит обитель
    Мухе, реющей окрест.
    Муха, вся стуча крыламя,
    Мускул грудки развернув,
    Опускается кругами
    На болота влажный туф.
    Если ты, мечтой томим,
    Знаешь слово Элоим,
    Муху странную бери,
    Муху в банку посади,
    С банкой по полю ходи,
    За приметами следи.
    Если муха чуть шумит —
    Под ногою медь лежит.
    Если усиком ведет —
    К серебру тебя зовет.
    Если хлопает крылом —
    Под ногами злата ком.
    Тихо-тихо ночь ступает,
    Слышен запах тополей.
    Меркнет дух мой, замирает
    Между сосен и полей.
    Спят печальные болота,
    Шевелятся корни трав.
    На кладбище стонет кто-то
    Телом к холмику припав.
    Кто-то стонет, кто-то плачет,
    Льются звезды с высоты.
    Вот уж мох вдали маячит.
    Муха, муха, где же ты?


    Читая стихи

    Любопытно, забавно и тонко:
    Стих, почти непохожий на стих.
    Бормотанье сверчка и ребенка
    В совершенстве писатель постиг.
    
    И в бессмыслице скомканной речи
    Изощренность известная есть.
    Но возможно ль мечты человечьи
    В жертву этим забавам принесть?
    
    И возможно ли русское слово
    Превратить в щебетанье щегла,
    Чтобы смысла живая основа
    Сквозь него прозвучать не могла?
    
    Нет! Поэзия ставит преграды
    Нашим выдумкам, ибо она
    Не для тех, кто, играя в шарады,
    Надевает колпак колдуна.
    
    Тот, кто жизнью живет настоящей,
    Кто к поэзии с детства привык,
    Вечно верует в животворящий,
    Полный разума русский язык.


    1948

    * * *

    Я не ищу гармонии в природе.
    Разумной соразмерности начал
    Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
    Я до сих пор, увы, не различал.
    
    Как своенравен мир ее дремучий!
    В ожесточенном пении ветров
    Не слышит сердце правильных созвучий,
    Душа не чует стройных голосов.
    
    Но в тихий час осеннего заката,
    Когда умолкнет ветер вдалеке.
    Когда, сияньем немощным объята,
    Слепая ночь опустится к реке,
    
    Когда, устав от буйного движенья,
    От бесполезно тяжкого труда,
    В тревожном полусне изнеможенья
    Затихнет потемневшая вода,
    
    Когда огромный мир противоречий
    Насытится бесплодною игрой,—
    Как бы прообраз боли человечьей
    Из бездны вод встает передо мной.
    
    И в этот час печальная природа
    Лежит вокруг, вздыхая тяжело,
    И не мила ей дикая свобода,
    Где от добра неотделимо зло.
    
    И снится ей блестящий вал турбины,
    И мерный звук разумного труда,
    И пенье труб, и зарево плотины,
    И налитые током провода.
    
    Так, засыпая на своей кровати,
    Безумная, но любящая мать
    Таит в себе высокий мир дитяти,
    Чтоб вместе с сыном солнце увидать.


    * * *

    Я трогал листы эвкалипта
    И твердые перья агавы,
    Мне пели вечернюю песню
    Аджарии сладкие травы.
    Магнолия в белом уборе
    Склоняла туманное тело,
    И синее-синее море
    У берега бешено пело.
    
    Но в яростном блеске природы
    Мне снились московские рощи,
    Где синее небо бледнее,
    Растенья скромнее и проще.
    Где нежная иволга стонет
    Над светлым видением луга,
    Где взоры печальные клонит
    Моя дорогая подруга.
    
    И вздрогнуло сердце от боли,
    И светлые слезы печали
    Упали на чаши растений,
    Где белые птицы кричали.
    А в небе, седые от пыли,
    Стояли камфарные лавры
    И в бледные трубы трубили,
    И в медные били литавры.


    1947



    Всего стихотворений: 49



  • Количество обращений к поэту: 6021





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия