Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Николай Авдеевич Оцуп

Николай Авдеевич Оцуп (1894-1958)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    * * *

    ...А все же мы не все ожесточились,
    И нам под тяжестью недавних лет
    Нельзя дышать и чувствовать, не силясь
    Такую муку вынести на свет.
    
    Но где же свет? Над нами, рядом с нами
    И в нас самих мерцает он порой -
    Не этот, погасающий ночами,
    А тот, незримый, не вполне земной.
    
    Крепись, дуща! И я почти смиренно,
    Как друг, сопровождаю жизнь мою,
    И вдруг забрезжит, и в иной вселенной
    Себя я без испуга застаю.
    
    Тогда-то изнутри слова и вещи
    Я вижу, и тогда понятно мне,
    Что в мир несовершенный и зловещий
    Мы брошены не по своей вине.
    
    И слышу я с отрадой лишь оттуда
    Слова проклятий у глухой стены,
    Которой мы - зачем? - отделены
    От близкого, от истинного чуда.


    1926

    Автомобиль

    		Сергею Оцуп
    
    Яростный рев сомкнутых уст, 
    Гневная дрожь, рванул, понес, 
    И на песке примятом хруст
    Мягких и розовых колес.
    
    Сердце исправное стучит, 
    Клапанов мерен перебой, 
    Сверху для бега все ключи:
    Сердце стучит само собой!
    
    Только столбов мгновенный ряд, 
    Да ворчунов-прохожих злит 
    Голубоватый едкий яд, 
    Долго не тающий в пыли.
    
    Сколько тяжелых как слоны, 
    Легких и быстрых как челнок, 
    Как они могут звать и ныть, 
    Как у них много быстрых ног.
    
    Фары горят, стучит скелет, 
    Газы упругие пыхтят, 
    Только тягучий едкий след, 
    Только столбов мгновенный ряд.


    1919

    Аэроплан

    В древности Виланд в птичьих перьях, 
    ДЕдал на тающих крылах —
    В средневековых же поверьях 
    Ведьмы летали на козлах...
    
    Тщетно гадал седой алхимик, 
    Лучше летать учил колдун: 
    В кожу втираньями сухими 
    Под заклинанья слов и струн.
    
    Если когда и мог присниться 
    Под небеса задутый шар, 
    Но не такая — ужас — птица 
    В туче не больше чем комар.
    
    В страхе друзьям дикарь расскажет:
    Клювом неистово вертя, 
    Не трепеща крылами даже, 
    Птицы-чудовища летят.
    
    Сверху хозяин-европеец, 
    Завоеватель, бог, пилот, 
    Ветер подмяв, под небом реет, 
    Сам направляя птичий лет.
    
    Вот он согнулся, в пропасть глядя, 
    Смерть или руль в руке держа... 
    Как хорошо гудит в прохладе, 
    Блещущий солнцем круг ножа!


    1918

    * * *

    В голубом прозрачном крематории
    Легкие истлели облака,
    Над Невою солнце Евпатории,
    И вода светла и глубока.
    
    Женщина прекрасная и бледная
    У дубовой двери замерла,
    Сквозь перчатку жалит ручка медная,
    Бьет в глаза нещадный блеск стекла.
    
    «Милое и нежное создание,
    Я сейчас у ног твоих умру,
    Разве можно бегать на свидание
    В эту нестерпимую жару?
    
    Будешь ты изменой и утратою
    Мучиться за этими дверьми,
    Лучше обратись скорее в статую
    И колонну эту обними!»
    
    Дверь тяжелая сопротивляется,
    Деревянный темно-красный лев
    От широкой рамы отделяется
    И увещевает нараспев:
    
    Он и сам меняет очертания,
    Город с длинным шпилем золотым.
    Дождь над Темзой, север — Христиания,
    А сегодня виноградный Крым!
    
    Скоро осень и у нас, и за морем,
    Будет ветер над Невой звенеть,
    Если тело можно сделать мрамором,
    Ты должна скорей оцепенеть!
    
    Все равно за спущенными шторами
    Он совсем не ждет твоих шагов,
    Встретишься с уклончивыми взорами
    И вдохнешь струю чужих духов.
    
    Женщина к колонне приближается,
    Под горячим золотым дождем,
    Тело, застывая, обнажается,
    И прожилки мрамора на нем.
    
    Будет он винить жару проклятую
    И напрасно ждать ее одной,
    Стережет задумчивую статую
    У его подъезда лев резной.


    1921

    В деревне

    I
    
    Как папиросная бумага листья
    Шуршат, я под навесом крыши в глине,
    Зеленой рамой охватившей стекла
    Воды,— стою над зыбким отраженьем
    Своим и наклонившейся избы
    И думаю об Анатоле Франсе.
    
    Когда в лицо мне веет ветер свежий
    Весенними холодными полями,
    Иль, повернув глаза к уютным хатам,
    Слежу прогромыхавшую телегу,—
    Над этой простодушною природой
    Истории я слышу шумный лет.
    
    В обыкновенной русской деревушке
    Всемирные виденья воскресают
    И если верить кругу превращений
    (А я не верю), здесь найдется даже
    Аббат с непостоянством роялиста,
    Принявший облик русского попа.
    
    В воспоминании французских строчек
    Я даже место нахожу свое —
    Поэта — зрителя и мещанина,
    Спасающего свой живот от смерти,
    И прохожу в избу к блинам овсяным
    Крестьянина — Вандейского потомка
    
    
    II
    
    Собака лает на телегу так же,
    Как петухи па колесницу Феба,
    Катящуюся в небесах,— средь лая
    И звонкогорлых песен петушиных.
    На медленно всходящий красный шар
    Мы едем, я и мой хозяин рядом.
    
    Когда он огибает льдистым кровом
    Одетый грязным ручеек дорожный,
    Мне кажется, что мету объезжает
    На колеснице римлянин в тунике,
    Которая по случаю мороза
    Обращена в запашистый зипун.
    
    «Куда мы?» — спрашиваю я у ветра,
    Но ветер выше глинистой дороги
    И наших подорожных направлений,
    И только проходящая корова,
    Остановившись за большой нуждою,
    Задумчиво и медленно мычит.
    
    Мы говорим о людях и о Боге,
    Придумавших друг друга, и о том,
    Что без пяти коров вести хозяйство
    Невыгодно... Качается телега
    И лошадиный хвост и две ноги
    Над проползающей назад дорогой.
    
    
    III
    
    Проснулся на душистом сеновале...
    Уже три дня я ничего не помню
    О городе и об эпохе нашей,
    Которая покажется наверно
    Историку восторженному эрой
    Великих преступлений и геройств.
    
    Я весь во власти новых обаяний,
    Открытых мне медлительным движеньем
    На пахоте навозного жука.
    В тот миг под пахаря земля бежала,
    Ложась свежо слоистыми пластами
    Направо от сверкающей дуги.
    
    Тот человек простым и мудрым делом
    Усердно занятый, забыл наверно,
    Что мы живем в особенное время,
    А я тем более: мое вниманье —
    На дерне срезанном со мною рядком,
    Где медленно ползет навозный жук.
    
    Какие темно-синие отливы,
    Какая удивительная поступь,
    Как много весу в этом круглом теле,
    Переломившем желтую травинку,
    И над глазами золотые брови
    Я кажется заметил у него.
    
    Он копошился, я его потрогал,
    И пробуждением земли весенней
    Почуяла горячая ладонь,
    А ухо, вместо рассуждений мудрых
    О переменах, различило ропот
    От крыл быстро-летящих диких уток.


    1918

    * * *

    В легко подбрасывающем автомобиле
    Губы его изредка закрывали мои глаза.
    «Для любви, для любви этот шелест несущих крылий»,-
    Быстро летящим шепотом он сказал.
    
    Пробегали над нами смеясь деревья,
    Но строгая не улыбалась звезда,
    И вдруг я увидела дым кочевья,
    Где это тело расцветало, не знаю когда.
    
    Как по звездной, золотистой нитке
    Память искрой взбегала. Вспыхнул дымный луг,
    И луна заглянула в качаемый полог кибитки,
    Где глаза мои смуглый и белозубый целует друг.


    * * *

    Возвращается ветер на круги своя,
    Вот такими давно ли мы были и сами,
    Возвращается молодость, пусть не твоя,
    С тем же счастием, с теми же, вспомни, слезами.
    
    И что было у многих годам к сорока,
    И для нас понемногу, ты видишь, настало:
    Сил, еще не последних, довольно пока,
    Но бывает, что их и сейчас уже мало.
    
    И не то чтобы жизнь обманула совсем,
    Даже грубость ее беспредельно правдива,
    Но приходят сюда и блуждают - зачем? -
    И уходят, и все это без перерыва.


    Война

    			Анатолию Колмакову
    
    Араб в кровавой чалме на длинном паршивом верблюде 
    Смешал Караваны народов и скрылся среди песков 
    Под шепот охрипших окопов и кашель усталых орудий 
    И легкий печальный шорох прильнувших к полям облаков.
    
    Воробьиное пугало тщетно осеняет горох рукавами:
    Солдаты топчут пшеницу, на гряды ложатся ничком, 
    Сколько стремительных пуль остановлено их телами, 
    Полмира пропитано дымом словно густым табаком.
    
    Все одного со мной сомнительного поколенья, 
    Кто ранен в сердце навылет мечтой о кровавой чалме, 
    От саранчи ночей в себе ищите спасенья 
    Воспоминанья детства зажигайте в беззвездной тьме!
    
    Вот царскосельский дуб, орел над прудом и лодки, 
    Овидий в изданье Майнштейна, растрепанный сборник задач, 
    В нижнем окне сапожник стучит молотком по колодке, 
    В субботу последний экзамен, завтра футбольный матч.
    
    А летом балтийские дюны, янтари и песок и снова 
    С молчаливыми рыбаками в синий простор до утра!.. 
    Кто еще из читателей «Задушевного Слова» 
    Любит играть в солдатики?.. Очень плохая игра...


    1921

    * * *

    Всю комнату в два окна, 
    С кроватью для сна и любви, 
    Как щепку несет волна, 
    Как хочешь волну зови.
    
    И, если с небом в глазах 
    Я тело твое сожму, 
    То знай: это только страх, 
    Чтоб тонуть не одному.


    * * *

    Гремел сегодня ночью гром
    И прыгал град в потоке
    И молния большим прыжком
    Качнула ствол высокий.
    
    И в ту же ночь меня томил
    Тяжелый бред: корнями
    Опутан я, и сети жил
    Обожжены огнями.
    
    Я черным деревом стою,
    Обугленный и ветхий,
    И продолжают жизнь мою
    Раскинутые ветки.
    
    А в вышине, где птичий свист,
    Где не плясало пламя —
    Еще дрожит зеленый лист —
    Трепещущая память.


    * * *

    Да жил ли ты? Поэты и семья
    И книги и свиданья - слишком мало!
    Вглядись - "И это жизнь твоя", -
    Мне в тормозах проскрежетало.
    
    По склону человека на расстрел
    Вели без шапки. Зеленели горы.
    И полустанок подоспел, 
    И желтой засухой просторы.
    
    Я выучил у ржавых буферов,
    Когда они Урал пересекали,
    Такую музыку без слов,
    Которая сильней печали.


    1922

    * * *

    Дао изначальный свет
    Желтую бросает тень,
    Если ты большой поэт —
    На тебе почиет вень.
    
    Ветки легкие олив
    Или северной сосны
    Для тебя гиероглиф
    Желтой райской вышины.
    
    Ты не пробуй разбирать,
    Хитрых знаков не пытай,
    Только сердцем надо знать,
    Что и в небе есть Китай!


    * * *

    Как часто я не чувствую греха,
    Когда он хочет глубже затаиться:
    Бывают дни, когда слова и лица
    Слиняли, стерты – и душа тиха.
    
    А тут бы ей, казалось, бить в набат,
    Будить меня, будить во мне тревогу:
    - Очнись, очнись, ты потерял дорогу,
    Не стой на месте, лучше уж назад!
    
    Но то ли я устал на самом деле
    Иль голоса души не узнаю, -
    В такие дни, плывущие без цели,
    Мне на земле спокойно, как в раю.
    
    В такие дни я забываю Слово,
    И, радуясь безумью своему,
    Я думаю: чего же тут плохого,
    Да я ведь счастлив, судя по всему.
    
    Все кажется – еще, еще немного,
    И даже память бедствий и забот
    Во мне изгладится, и вдруг тревога
    Меня стыдом и страхом обожжет.
    
    И глядя в ту недальнюю усталость,
    В то самолюбованье, тот покой, -
    Я в ужасе: как мало оставалось,
    Чтоб задремал навеки дух живой.


    Концерт

    Дрогнули два-три листочка липок, 
    Мы глаза смежили от жары, 
    И вступили голосами скрипок 
    В первую сонату комары.
    
    Самого взыскательного слуха 
    Эти скрипачи не оскорбят,
    Внятно на виолончели муха 
    Заиграла около тебя.
    
    Море и песок сухой и мелкий, 
    И на рампе миллион свечей, 
    Замирают медные тарелки 
    Чуть позванивающих лучей.
    
    Дирижер скрывается за краем 
    Облаков, уже пора назад... 
    Где-то брызнуло собачьим лаем 
    И веселым хохотом солдат.


    Любовь

    Снова воздух пьяного марта,
    Снова ночь моего обручения.
    Селениты на крыше играют в карты,
    И я попросил разрешения.
    
    У теплой трубы занимаю место,
    Голоса звенят колокольцами:
    «Пять алмазов... на карте ваша невеста».
    Пальцы крупье с белыми кольцами.
    
    Дворники спят. Ворота закрыты.
    Свет погас за окошками.
    «Дама бубен,» — кричат Селениты
    Голубые, с длинными ножками.
    
    Небо лунную руку простерло,
    Страшный крик за оградою,
    Я хватаю крупье за горло
    И прямов прошлое падаю.
    
    Навстречу зимы летят снежками,
    Царскосельские зимы, синие.
    Первая любовь с коньками
    И шубка в вечернем инее.
    
    В черном небе ветки и гнезда,
    Прыгнет белка, снежок осыпав...
    Ближе, ближе... Тускнеют звезды
    От каблуков и обозных скрипов.
    
    Ближе... Винтовка и песни в вагоне,
    В колокол трижды ударили,
    Плачет женщина на перроне,
    Провожая глазами карими.
    
    О, берег серпуховской квартиры,
    После моря такого бурного.
    Очнулся и слышу звоны лиры
    С потолка лазурного.
    
    Мне ли томиться лунной любовью?
    Сердце. Сердце мое беспощадное!
    Елена, девственной кровью
    Утоли мое тело жадное.


    1921

    * * *

    Мне детство приснилось ленивым счастливцем, 
    Сторожем сада Екатеринина, 
    Ворота «Любезным моим сослуживцам»,
    Поломан паром, и скамейка починена.
    
    Пройдет не спеша по скрипучему снегу 
    В тяжелой овчине с заплатами козьими, 
    А время медлительно тащит телегу, 
    И блещет луна золотыми полозьями.
    
    Я сам бы на розвальнях в небо поехал, 
    А ну-ка заложим каурого мерина... 
    Ворота открыл, из пахучего меха 
    Посыпались звезды... Дорога потеряна.
    
    В пустой океан на оторванной льдине 
    Блаженно, смертельно и медленно едется, 
    Ни крыши, ни дыма в зияющей сини... 
    Эй шуба, левее... Большая Медведица...
    
    Куда мои сани девались и льдина, 
    Разрезала воздух алмазная палица, 
    Хватаю себя — рукавицы, овчина 
    И лед под ногами... А если провалится?


    1921

    * * *

    Мне хочется с тобою увядать,
    Нет силы все сначала начинать,
    Слабее ревностность души по дому,
    Сильнее жалость ко всему земному.
    
    Нет ничего печальней рук твоих,
    Когда ты голову кладешь на них
    И думаешь с открытыми глазами.
    . . . . . . . . . . . . . . . . 


    На дне

    О, если здесь такая непогода,
    Что ж на море, где ветер сам не свой?
    Сирена тонущего парохода
    И стон дождя и волн гортанный вой!
    
    И скользкое бревно обняв за шею,
    Глотая волн кипящее вино,
    Я не могу дышать и цепенею,
    И смытый наконец иду на дно.
    
    Я двигаюсь и я дышу не скоро,
    Как ерш на суше раскрываю рот,
    Гигантский краб Казанского Собора
    Меня в зеленой тине стережет.
    
    Шевелятся мохнатые колонны,
    Проваливаюсь в лужу до колен,
    От бури жмурясь, длинные тритоны
    Плюются пеной с почерневших стен.
    
    Но кто-то любит и кому-то жалко,
    И кто-то помолится обо мне,
    Проходит в дождевом плаще русалка,
    Стихает буря — радуга на дне.


    * * *

    Ни смерти, ни жизни, а только подобие
    Того и другого - не только для тех,
    Чье солнце - над Лениным, спящим во гробе
    (То солнце уж слишком похоже на грех)...
    
    Но так ли уж ярко оно, иностранное,
    Над садом у моря, над визгом детей...
    И думать нельзя, и загадывать рано.
    Земля... Для чего оставаться на ней.
    
    Под бурями века, под едкими ядами -
    Всесветная осень, всемирный распад,
    И лучшие люди особенным взглядом
    Друг в друга, как в черную пропасть, глядят.


    * * *

    О, кто, мелькнув над лунной кручей,
    Встревожив облачную стаю,
    Летит к земле звездой падучей,
    И крылья воздух освещают.
    
    Нырнули в бездну голубую
    Домов чудовищные тени,
    С трудом дыша, на мостовую
    Упал и гаснет лунный гений.
    
    Привыкший в небе к бездорожью,
    Он на торцы ступить не может,
    Его знобит предсмертной дрожью,
    К нему торопится прохожий.
    
    Вот вспыхнул, вот померк от муки
    Безглазый, сморщенный калека,
    И жадно голубые руки
    Цепляются за человека.
    
    Прохожий полчаса возился,
    Как будто сделанный из ваты,
    Вставал калека и валился,
    «А ну тебя, сморчок крылатый!»
    
    На Спасской флигелек кирпичный
    И дворник у ворот зевает,
    Жена напрасно суп черничный
    На примусе разогревает.
    
    Прохожий, уходи скорее...
    «А жалко, что городовые
    Повымерли»,- и вдруг на шее
    Он слышит пальцы голубые.
    
    Растаяли дома сначала,
    Как дым разлуки на перроне,
    Растаял мост, вода канала,
    Нагие отроки и кони.
    
    Зачем луне душа живая?
    Жену давно долит дремота,
    И дворник, сотый раз зевая,
    Встает чтоб затворить ворота.


    1921

    * * *

    Обыкновенный иностранец,
    Я дельно время провожу:
    Я изучаю модный танец,
    В кинематограф я хожу.
    
    Летит корабль. Мелькает пена.
    Тебя увижу я сейчас.
    Но это только сон. Измена
    Навеки разлучила нас.


    Осень

    I
    
    Осень осыпает листья —
    Отменили трамвайные билеты
    Пороша по первопутку —
    Нафталин отрясается с шубы,
    Ее достают из красного
    Сундука, где она лежала летом —
    Даже заяц к зиме красит шкуру!
    Слишком долго домов не чинили —
    Оползают песчаные дюны,
    Осыпается штукатурка —
    Ветер времени стены обветрил —
    Это осень, Елена!
    Я спешу в осеннем трамвае,
    Он осыпал листья билетов,
    И стоит кондуктор, как дерево
    Голое под влажным ветром.
    Покрывая птичий дискант
    И позваниванья трамвая,
    Слева ухнул каменный бас:
    «Ты скажи, дом Зингера с шаром
    Прозрачным на руках у женщин
    Над стеклом и железом крыши,
    Любишь ли ты позднюю осень?»
    И с пролета передней площадки
    Гранитный дом Вавельберга
    Мне сверкнул озерами стекол
    Зеркальных с переливами такими,
    Как на глади озер Женевских,
    Когда в их холоде зыбком
    Радуга изогнется.
    Я услышал ответ, Елена:
    «Мы ничем не хуже Монблана,
    Может быть, поменьше и только,
    Жаль тебе осеннего снега?
    Пусть и наши кряжи белеют!
    Есть архангелы-небоскребы
    В райских кущах Нью-Йорка —
    Эти не чета Гималаям:
    Поживей каскадов брюзгливых
    Освежают их паровозы —
    На плато бетонных площадок
    Садятся гарпии—птицы —
    И проглатывают шум и ветер
    Стальными клювами—винтами!
    Мы печами делаем лето.
    В наших раковинах плачет осень!
    И я слышал, где-то на Охте
    Фабрика одобрительно завыла
    Протяжным гудком вечерним:
    «Да, мы лучше гор сотворенных
    Косолапым отцом Вселенной!»
    А дома вздохнули так громко,
    Как пролетный ветер в ущелье
    Вздохами морского прибоя.
    Ветер распластался словами:
    «Для Поэта. Бога и Неба
    Одинаковы и бессмертны
    Здания и снежные кряжи,
    Улицы и легкие реки,
    Листопад, отмена билетов,
    Нафталинный снег и пороша!»
    Так я встретил осень, Елена!
    
    
    II
    
    Ты не слышала тяжких камней,
    Только ветер с моря коснулся
    Ситцевых занавесов белых
    В окне деревянного дома
    Против Тучкова Буяна.
    Ты томилась встречей осенней,
    И дрожью милой газели
    Трепетало легкое тело
    С родинкой на левой груди!
    Жаль, что утром плохо кормили
    Голубым электрическим сеном
    Добрые стада трамваев
    И они от голода стали,
    Грустно глядя друг другу под номер.
    Мне пришлось по талому снегу
    Хлюпая, пешком пробираться
    К этой густолиственной сени
    Голубых с цветами обоев,
    К шелковой мураве дивана!
    Нацеди из ключа кувшина
    Мне холодной влаги: устал я,
    Пробираясь к милой дубраве.
    Ах, костер развела ты в печке!
    Сядем на пол, красный от света,
    Дай мне руки: осень шагает
    По зеленым Невским зыбям,
    А мы с тобою, как будто
    Негр и негритянка
    Под летним потолком неба
    У костра африканской луны.
    Ведь для негра мускусный запах
    Кожи милой и шлепающие губы —
    Такая же дорога к бессмертью,
    Как для меня завиток волос
    Твоих — за коралловым ухом;
    Где кожа так душно пахнет,
    Как дорожки «Летнего сада»:
    Червонной вервеной листьев,
    В холодеющем ветре поэм,
    Осенних поэм,
    Елена!


    1920

    * * *

    От жалости ко мне твоей
    И нежности почти сквозь слезы,
    И оттого, что ты прямей,
    Чем длинный стебель южной розы,
    
    И потому, что  с детских лет
    Ты любишь музыку и свет, -
    
    С тобою, ангел нелюдимый,
    Я сам преображаюсь весь,
    Как будто и в помине здесь -
    
    Обиды нет неизгладимой,
    Болезни нет неизлечимой,
    Нет гибели неотвратимой.


    1931-1932

    * * *

    Синий суп в звездном котле, 
    Облаков лимонные рощи, 
    А на маленькой круглой земле 
    Едет жучок—извозчик... 
    «Погоняй, извозчик, скорей... 
    Направо... у тех дверей!..»
    
    «Дай-ка сдачи! Ну же, проснись!..» 
    Фонари у парадного стойла, 
    Но клячонка глянула ввысь 
    И хлебнула небесного пойла... 
    Сдачи? Неуловима, нет, 
    Еле зримая пыль монет!
    
    Только бы устоять на ветру, 
    Сдунет, сдунет с земли покатой 
    В синюю, как море, дыру 
    С западной каймой розоватой... 
    Тонет, тонет в котле золотом 
    Мой извозчик с тонким кнутом?
    
    Вот еще колея и грязь —
    Все следы осеннего плача —
    Но мелькнули спицы, взнесясь,
    Как комарик пискнула кляча...
    Я один на гладкой земле —
    Крошка хлебная на столе.
    
    Больше не вздремнет у ворот
    Мой неуследимый извозчик,
    Звездочету ли брань пошлет
    В телескоп голодный и тощий?
    Чуть приметна колес стезя...
    Верно и в телескоп нельзя?..
    
    Улетай, улетай, улетай!
    Устою ли, к дверям прижатый?
    Как песчинка сам внезначай
    Пролечу по земле покатой,
    Словно сахар в горячей мгле
    Распущусь в золотом котле.


    Сон

    Я проснулся, крича от страха, 
    И подушку и одеяло 
    Долго трогал руками, чтобы 
    Снова хобот его с размаха 
    Не швырнул меня прямо в небо 
    Или в сумрак черной утробы. 
    Никого с такими клыками 
    И с такими злыми глазами 
    Я не видел, о, я не видел, 
    И такого темного леса,
    И такого черного страха 
    Я не ведал, о, я не ведал. 
    Я зажег свечу и поставил 
    Трепетно к изголовью... 
    Чтоб утишить биенье сердца, 
    Взял трактат о римском праве 
    И раскрыл его на «условье 
    Действительной купли-продажи». 
    Я пошел и жены, спокойно 
    Спавшей, волосы поцелуем 
    Шевельнул и вернулся тихо, 
    Но едва задремал я, бурно 
    Зазмеился песок, волнуем 
    Винтообразным ветром.
    Длинношеюю голову скрыл я, 
    И мою двугорбую спину 
    Охватило ветром свистящим 
    И от свиста стал я змеиться 
    И пополз удавом в долину 
    И проснулся вновь настоящим. 
    Но подумал, строгий и гордый:
    То далекой памяти море 
    Мне послало терпкие волны. 
    Разрывая тела и морды, 
    Море памяти мне отворит 
    Настоящее счастье жизни.


    * * *

    Счет давно уже потерян.
    Всюду кровь и дальний путь.
    Уцелевший не уверен -
    Надо руку ущипнуть.
    
    Все тревожно. Шорох сада.
    Дома спят неверным сном.
    "Отворите!" Стук приклада,
    Ветер, люди с фонарем.
    
    Я не проклинаю эти
    Сумасшедшие года -
    Все явилось в новом свете
    Для меня, и навсегда.
    
    Мирных лет и не бывало,
    Это благодушный бред.
    Но бывает слишком мало
    Тех - обыкновенных - бед.
    
    И они, скопившись, лавой
    Ринутся из всех щелей,
    Озаряя грозной славой
    Тех же маленьких людей.
    


    1922

    Твое имя

    Луна населена словами:
    В кустах шарики-ежи,
    На льдах томные моржи,
    На ветвях соловьи и кукушки,
    А имя твое — царица слов,
    Живущих в лунных морях.
    Царице морской
    Прислуживают дельфины:
    Слава, любовь, левкой.


    * * *

    Теплое сердце брата укусили свинцовые осы,
    Волжские нивы побиты желтым палящим дождем,
    В нищей корзине жизни — яблоки и папиросы,
    Трижды чудесна осень в белом величьи своем.
    
    Медленный листопад на самом краю небосклона,
    Желтизна проступила на теле стенных газет,
    Кровью листьев сочится рубашка осеннего клена,
    В матовом небе зданий желто-багряный цвет.
    
    Желто-багряный цвет всемирного листопада,
    Запах милого тленья от руки восковой,
    С низким поклоном листья в воздухе Летнего Сада,
    Медленно прохожу по золотой мостовой.
    
    Тверже по мертвым листьям, по савану первого снега,
    Солоноватый привкус поздних осенних дней,
    С гиком по звонким камням летит шальная телега,
    Трижды прекрасна жизнь в жестокой правде своей.
    


    30 августа 1921

    * * *

    Торговец тканями тонкинскими,
    Штанами хрустнув чесучовыми,
    На камень сел, шоссе сыреет,
    И легкий вечер пахнет маками.
    
    Как на фарфоровом кофейнике
    Простые травы веют Азией,-
    Репейник за спиной тонкинца
    Канаву делает Китаем.
    
    Две дачницы с болонкой розовой
    Проходят по шоссе: «Дитя мое,
    Я ложа брачного с китайцем
    Не разделяла бы, хотя...»


    * * *

    Ты говорила: мы не в ссоре,
    Мы стать чужими не могли.
    Зачем же между нами море
    И города чужой земли?
    
    Но скоро твой печальный голос
    Порывом ветра отнесло.
    Твое лицо и светлый волос
    Забвение заволокло.
    
    И прошлое уничтожая
    Своим широким колесом, -
    Прошел автобус, и чужая
    Страна простерлась за окном.


    * * *

    Цветут видения — так хочешь ты, душа, 
    Когда же ты молчишь, сиянием дыша, 
    Сквозят видения нежнее дымки слабой,
    
    И часто в дождь и ветр средь вянущих болот 
    С глазами жадными, раскрыт широкий рот, 
    Моя душа сидит коричневою жабой.


    Часы

    Пролетка простучала за окном,
    Прошел автобус, землю сотрясая,
    И часиков легчайшим шепотком
    Заговорила комната ночная:
    
    "Секундочки, минуточки лови".
    - А если не хочу я, о Создатель,
    Такой короткой и слепой любви! -
    И пальцы повернули выключатель.
    
    И мгла ночная показалась мне
    Небытием, но в чудном мраке снова
    Светились бледные, как при луне,
    Черты лица, навеки дорогого.
    
    Пройдут как волны надо мной века,
    Затопят все мои земные ночи,
    Но там воскреснут и моя тоска,
    И верные, единственные очи.


    1923

    Элегия

    О, жизнь моя. Под говорливым кленом
    И солнцем проливным и легким небосклоном
    Быть может ты сейчас последний раз вздыхаешь,
    Быть может ты сейчас как облако растаешь...
    И стаи комаров над белою сиренью
    Ты даже не вспугнешь своей недвижной тенью,
    И в небе ласточка мелькнет не сожалея
    И не утихнет шмель вокруг цветов шалфея.
    
    О жизнь! С дыханьем лондонских туманов 
    Смешался аромат Хейямовских Диванов. 
    Джульета! Ромео! Веронская гробница 
    В цветах и зелени навеки сохранится.
    
    О, жизнь моя. А что же ты оставишь, 
    Студенческий трактат о Цизальпинском праве, 
    Да пару томиков стихов не очень скучных, 
    Да острую тоску часов благополучных, 
    Да равнодушие у ветреной и милой, 
    Да слезы жаркие у верной и постылой, 
    Да тело тихое под говорливым кленом 
    И солнцем проливным и легким небосклоном.


    * * *

    Я приснился себе медведем
    И теперь мне трудно ходить —
    Раздавил за столом тарелку, 
    А в ответ на нежный укор 
    Проворчал: «Скорлупку ореха 
    Я не так еще раздавлю!»
    Даже медом грежу я, даже 
    Лапу сунул в рот и сосу. 
    Что же делать в этой берлоге, 
    Где фарфоровые сервизы 
    Не дают вздохнуть от души? 
    Уведи меня, Варя, в табор,— 
    С безымянного пальца скинув, 
    В нос продень кольцо золотое 
    И вели мне плясать под песни, 
    Под которые я мурлычу, 
    И сейчас у тебя в ногах! 
    О, теперь я совсем очнулся:
    Больше я не медведь, но кто я? 
    Отрок, радостно подраставший 
    На парадах в Царском Селе? 
    Или юноша—парижанин, 
    Проигравший деньги на скачках, 
    Все что брат прислал из России, 
    Где его гвоздильный завод?
    Или тот, кто слушал Бергсона 
    В многолюдном колледже, или 
    Тот, кто может писать стихи? 
    Маленькая, ты не поверишь, 
    Что медведь я и парижанин, 
    Царскосел, бергсонист, писатель 
    И к тому же я сумасшедший, 
    Потому что мне показалось, 
    Что и Нельдихен — это я!


    * * *

    		Е. Люком
    
    Я этим грезил до сих пор,
    Ты лучшими владела снами.
    Черти последний приговор
    Тупыми легкими носками.
    
    О, лебединый сгиб руки,
    И как заря колен дыханье,
    Сереброкрылые значки,
    Небесное чистописанье.
    
    Одна душа за всех плывешь
    И каждая душа на сцене
    Не помнит ярусов и лож,
    Качаясь чайкой в белой пене.
    
    Уже над нежною толпой
    В сто тысяч вольт пылают свечи,
    И слава солнечной фатой
    Покрыла матовые плечи.




    Всего стихотворений: 35



  • Количество обращений к поэту: 10518





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия