Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Сергей Сергеевич Наровчатов

Сергей Сергеевич Наровчатов (1919-1981)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    1920

    Нет, не своим… Но чутким, зорким взглядом,
    Зорчайшим взглядом матери своей,
    Вгляжусь в тот год. И он возникнет рядом,
    Живей живого, нового новей.
    
    Застыл в сугробах городок уездный,
    И чудится, что он со всех сторон
    Холодной, вьюжной, непроглядной бездной
    От остального мира отделен.
    
    Но в закоулке свет желтит сквозь ставни.
    И злой махоркой старый дом пропах.
    К нам на постой солдаты нынче встали,
    Все, как с плаката,— в звездах и ремнях.
    
    Ни дать ни взять как во всемирном штабе,
    Сидят они за кухонным столом
    И спорят только в мировом масштабе,
    Мирятся тоже только в мировом.
    
    Доспорили. И, отодвинув кружку,
    Тот, с глоткой что оркестровая медь,
    Огромный, протолкнулся в боковушку,
    Стараясь сапогами не греметь.
    
    Ведом ему лишь ведомою целью,
    Сажень косая — грозен и смешон,
    Над детской наклонился колыбелью
    И загудел торжественным шмелем;
    
    — Ну, будет жизнь! Глядеть не наглядеться,
    И — все тебе… Для тела и души!
    — Чего ты агитируешь младенца,
    Цигарку лучше, дьявол, притуши…
    
    Он вышел. И как будто перед строем,
    Но — шепотом!— товарищам своим
    Сказал:— Мы наш, мы новый мир построим
    И этому мальцу передадим!
    
    Глядят они, смеючись, друг на друга,
    Хмельным-хмельны без браги и вина,
    Стихает утомившаяся вьюга,
    Идет к концу гражданская война!


    Алые паруса

    Сказками я с дочкой провожаю
    Каждый день вечернюю зарю:
    Коням в стойлах гривы заплетаю,
    Перстни красным девушкам дарю.
    
    И от перьев пойманной жар-птицы
    Обгорают пальцы у меня,
    А звезда во лбу у царь-девицы
    Светит ночью ярче света дня.
    
    Но в глаза мне дочка смотрит прямо:
    — Расскажи мне сказку поновей,
    Сказку, что когда-то ты и мама
    Полюбили в юности своей.
    
    Ох, как не люблю я просьбы эти!…
    Все ж придется рассказать. Изволь,
    Ну, так вот. Жила-была на свете
    Девочка по имени Ассоль.
    
    Странная она была девчонка —
    Только к морю направляла взгляд,
    Принимая каждую лодчонку
    За пунцовопарусный фрегат.
    
    Платьишко — заплата на заплате.
    Но упрямо сжат был дерзкий рот;
    «Капитан приедет на фрегате,
    И меня с собою заберет!»
    
    Как жилось девчонке этой трудно,
    Легче даже Золушке жилось!
    Но уж как мечталось непробудно!
    А в мечтах и радости и злость.
    
    Злость к подругам, к мелочным соседям,
    Для которых сказка — лишь обман,
    Кто твердит: «Вовеки не приедет
    Твой великолепный капитан».
    
    Зависть не нуждалась и в ответе!..
    Ветром принесло морскую соль,
    И, ее вдохнувши, на рассвете
    Выбежала на берег Ассоль.
    
    Море ноги ей расцеловало,
    А она, легко вбежав в прибой,
    Даже чаек крик перекричала,
    И ее услышал рулевой.
    
    Брызги волн ей замочили юбку,
    Холоден был утренний туман…
    Но уже неслась навстречу шлюпка,
    И стоял на шлюпке капитан.
    
    У Ассоль спросил он только имя,
    И тогда-то, ослепив глаза,
    Сказка окаянная над ними
    Алые взметнула паруса!
    
    Так я дочку развлекаю к ночи…
    Пусть про нас с усмешкой говорят,
    Что от парусов остались клочья
    И на камни наскочил фрегат.
    
    А на этих клочьях только дыры,
    Да и те, мол, выточила моль,
    Что половиками для квартиры
    Бросила их под ноги Ассоль.
    
    Что, мол, капитан теперь в отставке,
    Путь его — не впрямь, а наугад…
    Дочка! Мы внесем свои поправки:
    Люди ведь неправду говорят!
    
    Дочка отвечает: — Что за толки!
    Мы рассеем их за полчаса.
    Я сама сумею без иголки,
    Снова сшить такие паруса,
    
    Что корабль сорвется сразу с мели,
    Полетит в морскую синеву…-
    Только бы мы вместе захотели
    Эту сказку вспомнить наяву!


    Большая война

    Ночью, в жаркой землянке, усталые,
    Мы с политруком Гончаровым,
    У приемника сидя, принимаем Австралию,
    Магией расстояния зачарованные.
    
    Печальную песню на языке незнакомом
    Слушаем, с лицами непривычно счастливыми.
    Хорошая песня… Интересно, по ком она
    Так сердечно грустит?
    Не по мужу ли в Ливии?
    
    Еще недавно: — Ну, что нам Австралия?!
    Мельбурн и Сидней — только точки на карте.
    Кенгуру, утконосы, табу и так далее,
    Рваный учебник на школьной парте.
    
    Еще недавно: — Ну что нам Ливия?—
    Помнилось только, что рядом Сахара,
    Верблюды по ней плывут спесивые,
    Песок накален от палящего жара.
    
    А сейчас — сместились меридианы
    И сжались гармошкою параллели.
    Рукой подать — нездешние страны,
    Общие беды и общие цели.
    
    Наша землянка — земли средоточие,
    Все звезды сегодня над нами светятся,
    И рядом соседят просторной ночью
    Южный Крест с Большой Медведицей.
    
    Уже не в минуте живем, а в вечности,
    Живем со своим решающим словом
    Во всей всеобщности и всечеловечности
    Мы — с политруком Гончаровым.


    В те годы

    Я проходил, скрипя зубами, мимо
    Сожженных сел, казненных городов,
    По горестной, по русской, по родимой,
    Завещанной от дедов и отцов.
    
    Запоминал над деревнями пламя,
    И ветер, разносивший жаркий прах,
    И девушек, библейскими гвоздями
    Распятых на райкомовских дверях.
    
    И воронье кружилось без боязни,
    И коршун рвал добычу на глазах,
    И метил все бесчинства и все казни
    Паучий извивающийся знак.
    
    В своей печали древним песням равный,
    Я сёла, словно летопись, листал
    И в каждой бабе видел Ярославну,
    Во всех ручьях Непрядву узнавал.
    
    Крови своей, своим святыням верный,
    Слова старинные я повторял, скорбя:
    - Россия, мати! Свете мой безмерный,
    Которой местью мстить мне за тебя?


    1941

    Вечерний телефон

    Трубка подпрыгивает, звеня,
    И снова я повторяю:
    — Придется вам обойтись без меня,
    Завтра я умираю.
    
    Да, так сказать, покидаю свет.
    Идут последние сборы.
    У меня, понимаете, времени нет
    На лишние разговоры,
    
    Я б ради вас игнорировал смерть,
    Раз ей подвержены все мы,
    Но мне до завтра надо успеть
    Окончить две-три поэмы.
    
    Книжку стихов отправить в печать
    И, постаравшись на совесть,
    В прозе успеть еще написать
    Средних размеров повесть.
    
    В них до завтрашнего числа
    Надо красиво и просто
    Решить проблему добра и зла
    И смежные с ней вопросы.
    
    И снова стихи, стихи, стихи,
    Книжка. Сборник. Тетрадка.
    На эти праздные пустяки
    Вся жизнь ушла без остатка.
    
    А прежде чем в дверь толкнуться плечом
    И неизбежное встретить,
    Себя напоследок спрошу кой о чем,
    И вряд ли смогу ответить.
    
    Меня с порога потом не вернут,
    А до того порога
    Осталась какая-то тыща минут,
    А это не очень много.
    
    Пожалуй, в дорогу с собой возьму,
    Все остальное брошу,
    Свои зачем, отчего, почему —
    Единственно ценную ношу.
    
    Трубка подпрыгивает, звеня,
    И снова я повторяю:
    — Придется вам обойтись без меня,
    Завтра я умираю.
    
    И снова всем говорю в ответ:
    — Идут последние сборы.
    У меня, понимаете, времени нет
    На лишние разговоры.


    Взрослые речи

    Вновь то бушует, то стелется
    Наш разговор…
    В поле и в сердце метелица —
    То-то простор!
    
    Я по любви не тоскую,
    Но в феврале
    Тяжче, чем в пору другую,
    Жить на земле.
    
    Снегом в забытые сроки
    Заметены,
    Ждут не дождутся дороги
    Близкой весны.
    
    А ведь весна за порогом!
    Где ж к ней пути?
    Вместе по талым дорогам
    Надо идти!


    * * *

    Здесь мертвецы стеною за живых!
    Унылые и доблестные черти,
    Мы баррикады строили из них,
    Обороняясь смертью против смерти.
    
    За ними укрываясь от огня,
    Я думал о конце без лишней грусти:
    Мол, сделают ребята из меня
    Вполне надежный для упора бруствер.
    
    Куда как хорошо с меня стрелять.
    Не вздрогну под нацеленным оружьем…
    Все, кажется, сослужено… Но глядь,
    Мы после смерти тоже службу служим!


    Костер

    Прошло с тех пор немало дней,
    С тех стародавних пор,
    Когда мы встретились с тобой
    Вблизи Саксонских гор,
    Когда над Эльбой полыхал
    Солдатский наш костер.
    
    Хватало хвороста в ту ночь,
    Сухой травы и дров,
    Дрова мы вместе разожгли,
    Солдаты двух полков,
    Полков разноименных стран
    И разных языков.
    
    Неплохо было нам с тобой
    Встречать тогда рассвет
    И рассуждать под треск ветвей,
    Что мы на сотни лет,
    На сотни лет весь белый свет
    Избавили от бед.
    
    И наш костер светил в ночи
    Светлей ночных светил,
    Со всех пяти материков
    Он людям виден был,
    Его и дождь тогда не брал,
    И ветер не гасил.
    
    И тьма ночная, отступив,
    Не смела спорить с ним,
    И верил я, и верил ты,
    Что он неугасим,
    И это было, Джонни Смит,
    Понятно нам двоим.
    
    Но вот через столбцы газет
    Косая тень скользит,
    И снова застит белый свет,
    И свету тьмой грозит.
    Я рассекаю эту тень:
    — Где ты, Джонни Смит?!
    
    В уэльской шахте ли гремит
    Гром твоей кирки,
    Иль слышит сонный Бирмингам
    Глухие каблуки,
    Когда ты ночью без жилья
    Бродишь вдоль реки?
    
    Но уж в одном ручаюсь я,
    Ручаюсь головой,
    Что ни в одной из двух палат
    Не слышен голос твой
    И что в Париж тебя министр
    Не захватил с собой.
    
    Но я спрошу тебя в упор:
    Как можешь ты молчать,
    Как можешь верить в тишь, да гладь,
    Да божью благодать,
    Когда грозятся наш костер
    Смести и растоптать?
    
    Костер, что никогда не гас
    В сердцах простых людей,
    Не погасить, не разметать
    Штыками патрулей,
    С полос подкупленных газет,
    С парламентских скамей.
    
    Мы скажем это, Джонни Смит,
    Товарищ давний мой,
    От имени простых людей,
    Большой семьи земной,
    Всем тем, кто смеет нам грозить
    Войной!
    
    Мы скажем это, чтоб умолк
    Вой продажных свор,
    Чтоб ярче, чем в далекий день
    Вблизи Саксонских гор,
    Над целым миром полыхал
    Бессмертный наш костер!


    Моя память

    Когда-то, до войны, я был в Крыму.
    Со мною шло, не зная, как назваться,
    То счастье, о котором ни к чему,
    Да и не стоит здесь распространяться.
    
    Оно скользило солнечным пятном
    По штукатурке низенького дома,
    По мокрой гальке шлялось босиком
    В пяти шагах от вспененного грома.
    
    Бросало в разноцветные кусты
    Цветы неугасимые и росы,
    На ласточкиных крыльях с высоты
    Кидалось в тень приморского утеса.
    
    И - что с того? Ну, было, да прошло,
    Оставив чуть заметные приметы:
    Для посторонних - битое стекло,
    Для сердцем переживших - самоцветы.
    
    Не так давно я снова был в Крыму.
    Со мною шла, на шаг не отставая,
    Нещадная ни к сердцу, ни к уму,
    Горячая, щемящая, живая.
    
    И одолела. Вспомнив до конца,
    Я бросился на камень молчаливый,
    На камень у знакомого крыльца,
    Поросшего бурьяном и крапивой.
    
    И я спросил:- Ты все мне скажешь, боль?
    Все без утайки? Все, мой друг жестокий?
    Неужто век нам маяться с тобой,
    Неужто вместе мерять путь далекий?
    
    Я спрашиваю снова: чья вина?
    Приговоренный зваться человеком,
    Я четверть века всем платил сполна
    За все, что не сполна давалось веком.
    
    Я не был скуп. Цена добра и зла
    Была ценой и мужества и крови...
    И я был щедр. Но молодость прошла,
    Не пожелав и доброго здоровья.
    
    Я знаю, снова просквозят года...
    И вновь, как в повторяющемся чуде,
    Сюда придут, опять придут сюда
    И юные и радостные люди.
    
    И девушка, поднявшись на крыльцо,
    Прочтет свою судьбу по звездной книжке
    И спрячет побледневшее лицо
    В тужурку светлоглазого парнишки.
    
    Пусть будет так. Пусть будет к ним добрей
    Жестокое и трудное столетье.
    И радость щедрых и прекрасных дней
    Получат полной мерой наши дети.
    
    И нашу память снова воскресит
    В иной любви живительная сила,
    И счастье им сверкнет у этих плит
    Поярче, чем когда-то нам светило!


    1947

    На рубеже

    Мы глохли от звона недельных бессонниц,
    Осколков и пуль, испохабивших падь,
    Где люди луну принимали за солнце,
    Не веря, что солнцу положено спать.
    
    Враг наседал. И опять дорожали
    Бинты, как патроны. Издалека
    Трубка ругалась. И снова держались
    Насмерть четыре активных штыка.
    
    Потом приходила подмога. К рассвету
    Сон, как приказ, пробегал по рядам.
    А где-то уже набирались газеты.
    И страна узнавала про все. А уж там
    
    О нас начинались сказанья и были,
    Хоть висла в землянках смердящая вонь,
    Когда с санитарами песни мы выли
    И водкой глушили антонов огонь.


    Ночь в сельсовете

    Здесь, на краю нежилой земли,
    Штатский не часто встретится,
    Но в ближней деревне нас версты свели
    С неожиданной собеседницей.
    
    Сто раз обрывалась беседы канва,
    Но заново, как откровение,
    Мы открывали друг другу слова,
    Простые и обыкновенные.
    
    Я думал, что многих из нас война
    Сумеет не сжечь - так выжечь.
    И время придет - наша ль вина,
    Что трудней будет жить, чем выжить!
    
    Но, глядя, как буйно горят дрова,
    Как плещет огонь на приволье,
    Нам просто казалось, что трын-трава -
    Все наши беды и боли.
    
    Что время придет - и мудрая новь
    Из праздничных встанет буден,
    И краше прежней будет любовь,
    И молодость снова будет.
    
    За окнами Лука ломала лед,
    Ветер метался талый.
    Мы говорили всю ночь напролет,
    И ночи нам не хватало.
    
    Решил бы взглянувший со стороны,
    Что двое сидят влюбленных,
    Что встретил Джульетту полночной страны
    Ромео в защитных погонах.
    
    Но все было проще. И к четырем
    Дорога дождалась рассвета.
    И я распрощался с секретарем
    Извозского сельсовета.
    
    Секретарю девятнадцать лет.
    Он руку дает мне на счастье.
    Он веснушчат. Он курнос. Он одет
    В довоенной выкройки платье.
    
    Я с ним не сумел повстречаться с тех пор,
    А вы повстречаетесь, исподволь
    Попробуйте завязать разговор -
    И у вас получится исповедь.


    Апрель 1944

    Осень

    Я осень давно не встречал в лесу
    И, удивленный, глазею в оба,
    Как в тихих ладонях ветры несут
    Кленовое золото высшей пробы.
    
    Как на юру, выгорая дотла,
    Спеша на тщеславье богатство выменять,
    Сыплют червонцами вяз и ветла
    И другие, которых не знаю по имени.
    
    Я даже забыл, что идет война,
    А чтоб до войны до этой добраться,
    Лишь из лесу выйди — дорога видна,
    И шесть километров в сторону Брянска.


    Победа

    Так вот он — победы торжественный час,
    Конец положивший огненным бурям,
    Ради которого каждый из нас
    Грудь открывал осколкам и пулям.
    
    Каждый сегодня, как с братом брат,
    Светлей и сердечней час от часа,
    И плачет от счастья старый солдат,
    Который в жизни не плакал ни разу.
    
    На улице города — праздничный стан.
    Узнав о счастливой вести мгновенно,
    Целуются люди всех наций и стран,
    Освобождённые нами из плена.
    
    Такого ещё не бывало встарь —
    Пусть радость повсюду гремит не смолкая:
    Праздником мира войдёт в календарь
    Праздник Победы — Девятое мая!


    Предпоследнее письмо

    Вот и отобрана ты у меня!..
    Неопытен в древней науке,
    Я бой проиграл, пораженье кляня,
    Долгой и трудной разлуке.
    
    Я бился, как за глухое село,
    Патроны истратив без счета.
    Со свистом и руганью, в рост и в лоб
    В штыковую выходит рота.
    
    И село превращает в столицу борьба,
    И вечером невеселым
    Догорает Одессой простая изба
    И Севастополем — школа.
    
    Бой проигран. Потери не в счет.
    В любовь поверив, как в ненависть,
    Я сейчас отступаю, чтоб день или год
    Силы копить и разведывать.
    
    И удачу с расчетом спаяв, опять
    Каким-нибудь утром нечаянным
    Ворваться и с боем тебя отобрать
    Всю — до последней окраины!


    Русский посол во Флоренции

    Пускай живет по-бесерменски,
    Кто хочет в ад попасть живьем…
    В латинском городе Флоренске
    На свой обычай мы живем.
    
    Соблазн чужого своевольства
    Не ввергнет нас в постыдный грех.
    Стоит Великое посольство
    На том, что мы превыше всех.
    
    Что в древней вере мы не шатки,
    Что все как было будет впредь…
    В двух шубах и в горлатной шапке
    В июльский полдень буду преть.
    
    Осипну в споре с толмачами,
    Сличая с нашим ихний слог,
    Чтоб нужных строк не умолчали,
    Не переврали б важных строк.
    
    Нет, это дело не простое,
    Терпя жару и маету,
    Заставить Дука слушать стоя,
    Пока я грамоту дочту.
    
    В ней речь о том, что к пущей славе,
    К приумножению красы
    Нужны искусники Державе,
    Нужны умельцы на Руси,
    
    Зане мы в них имеем нужду,
    То за ценой не постоим.
    Пускай Москве сослужат службу,
    Москва да будет третий Рим.
    
    Во славу нашу бесермены
    Помогут грешною рукой
    Воздвигнуть башни, церкви, стены,
    Твердыню над Москвой-рекой.
    
    Тут не нужна, избави боже,
    Ума лукавая игра,—
    Нам мастера нужны построже,
    Нужны потверже мастера.
    
    А то и в немцах и в латинах
    Одни разврат и баловство.
    Везде на расписных холстинах
    Нагое видишь естество.
    
    В цветах диковинных поляны,
    А вкруг полян, смущая взгляд,
    Русалки, ведьмы и полканы
    Бесстыжим мармором блестят.
    
    Но сколь прелестна эта скверна!
    Я сам поддался сатане,
    И баба голая Венерка
    Мне стала чудится во сне.
    
    Вконец намучусь и намычусь,
    Но все ж до проку доберусь.
    Лаврентий прозвищем «Медичис»
    Пошлет искусников на Русь.
    
    Наказ исполню государев
    И успокоюсь без затей
    Подальше от заморских марев
    В тишайшей вотчине своей.


    Свейки, Латвия!

    Вижу прозелень рек
    И озер голубые прозоры,
    Светотень лесосек,
    Темных пашен просторы
    
    И простые кресты
    Возле церкви над взгорьем,
    Глубину высоты
    Над рокочущим взморьем.
    
    Слышу, плещет душа
    На пастушеской дудке-жалейке...
    О, как ты хороша!
    Свейки, Латвия, свейки!
    
    "Свейки" - ты в мое бытие
    Входишь силою властной.
    Ведь двояко значенье твое:
    "До свиданья" и "здравствуй".
    
    - Здравствуй,- слово приходит ко мне,
    Разумея о добром здоровье,
    Если Латвию вижу во сне
    Я в своем изголовье.
    
    Но встречает со мною зарю
    И второе, иное звучанье:
    - До свиданья,- я говорю.-
    Слышишь, Латвия? До свиданья!
    
    Я свидаться хотел бы с тобой,
    Увидаться с моими друзьями,
    Вновь увидеть во мгле голубой
    Красных башен застывшее пламя.
    
    Повидать среди чащ и равнин,
    Где земля трудолюбьем гордится,
    Крепкоруких, спокойных мужчин
    Ясноглазые лица.
    
    И по-прежнему плещет душа
    На пастушеской дудке-жалейке...
    О, как ты хороша!
    Свейки, Латвия, свейки!
    
    Мне на стих не хватило бы сил,
    А тоски б переполнилась мера,
    Если б я позабыл
    Имя чистое - Вера.
    
    Вера! В имени этом святом
    Вера в счастье все души объемлет,
    Словно реки сливаются в нем
    Все народы и земли!
    
    С этой верой и стану я жить...
    Ведь напев у пастушьей жалейки
    Будет память всегда сторожить:
    Свейки, Латвия, свейки!
    


    1957

    Скучное лето

    Я спросил вчера у Оли:
    — Как идут твои дела?
    Как ты там, на вольной воле,
    Это лето провела?
    
    Дочь зевнула равнодушно.
    — Ну, какой еще рассказ!
    Просто, папа, очень скушно
    Было в лагере у нас.
    
    Никуда без разрешенья!
    А ведь что ни говори,
    Мне давно уж от рожденья
    Все двенадцать, а не три!
    
    К речке выбегут девчонки,
    Бултыхнешься сверху вниз,
    А уже кричат вдогонку:
    «Наровчатова, вернись!»
    
    Вот я снова в нашем доме,
    Лето было и прошло…
    Что о нем я вспомню, кроме
    Набежавших трех кило?
    
    И припомнил я порядки
    Незапамятной поры:
    Сами ставили палатки,
    Сами ладили костры.
    
    Каждый в нашем поколенье
    Эту песенку певал:
    «Тот не знает наслажденья,
    Кто картошки не едал».
    
    Нас без спросу солнце грело,
    Без разбору дождь хлестал,
    И — неслыханное дело —
    Хоть бы раз кто захворал!
    
    И чернели и тощали…
    Но к концу веселых дней
    Мы здоровьем удивляли
    Многоопытных врачей.
    
    Вот что вспомнил я. И вскоре
    Давний лагерный режим
    Разобрали в разговоре
    Мы с товарищем своим.
    
    Начинал я с ним ученье,
    С ним кончал десятый класс,
    В Министерстве просвещенья
    Он работает сейчас.
    
    — Что ж? Зовешь опять в палатки?
    Он сказал, погладив плешь.-
    Ты давнишние порядки
    Иде-а-ли-зи-ру-ешь!
    
    Я ответил: — Ты немножко
    Передергиваешь, брат.
    Наша песня про картошку
    Удивит сейчас ребят!
    
    И пускай они по праву
    Занимают те дворцы,
    Что построили на славу
    Детворе своей отцы.
    
    А палаток мне не жалко,
    Здесь в другом вопроса гвоздь:
    Где смекалка, где закалка,
    Где само-сто-я-тель-ность?!


    Снегопад

    Ах, как он плещет, снегопад старинный,
    Как блещет снег в сиянье фонарей!
    Звенит метель Ириной и Мариной
    Забытых январей и февралей.
    
    Звенит метель счастливыми слезами,
    По-девичьи, несведуще, звенит,
    Мальчишескими крепнет голосами,
    А те в зенит… Но где у них зенит?!
    
    И вдруг оборвались на верхней ноте,
    Пронзительной, тоскливой, горевой…
    Смятенно и мятежно, на излете
    Звучит она над призрачной Москвой,
    
    А я иду моим седым Арбатом,
    Твержу слова чужие невпопад…
    По переулкам узким и горбатым
    Опять старинный плещет снегопад.


    Старый альбом

    Пожелтевший листок,
    Шелком выткана роза,
    В заключение строк
    Стихотворная проза,
    
    Память давних тревог!..
    На страницах старинных
    Вновь встает между строк
    Облик твой, Катарина!
    
    В хмурый день января
    Возле строк Катарины
    Бороздили моря
    Среди волн бригантины.
    
    И неспешно во мгле
    Грязь месили кареты,
    И тревог на земле
    Долго ждали рассветы.
    
    Кто ж тревожной порой
    В дом вошел спозаранок,
    Кто нарушил покой
    И господ и служанок?
    
    Ах, лебяжьим пером,
    В окруженье соседок,
    Подпись в этот альбом
    Не вписал ли мой предок?
    
    Скинут ментик с плеча,
    Сабля брошена в угол...
    И погасла свеча
    С неподдельным испугом.
    
    Скрылись враз за стеной
    Удивленные лица...
    Он альпийский герой
    И герой Аустерлица.
    
    Полк пускается в путь,
    Были сутки на роздых,
    Как желанно вдохнуть
    Зимний утренний воздух.
    
    Провожая рассвет
    И бахвалясь посадкой,
    Русской службы корнет
    Машет немке перчаткой.
    
    Он сведет под огнем
    Старый счет с Бонапартом.
    Катарина о нем
    Погадает по картам...
    
    А на старости лет
    Вспомнит вслух над вязаньем,
    Как девицу корнет
    Осчастливил вниманьем.
    
    Пожелтевший листок,
    Шелком выткана роза,
    В заключение строк
    Стихотворная проза.
    
    Пыль давнишних дорог!
    Как свежо и старинно
    Вновь встает среди строк
    Облик твой, Катарина!
    
    Не старушкой седой,
    Не с вязальною спицей,
    Но вот той, молодой,
    Романтичной девицей.
    
    Я увидел альбом
    На дубовом прилавке,
    В лавке книжной о нем
    Книжки вспомнили в давке.
    
    Потеснились они
    Всей компанией честной,
    Вспомнив давние дни
    Вместе с давней невестой.
    
    И, как прежде юна,
    С тихой строчки альбома
    Сразу встала она,
    Сразу стала знакома.
    
    Эту милую тень
    За четыреста марок
    Дал мне в спутницы день
    Не в покупку, в подарок.
    
    Со страницы сойдя
    Среди улиц Шверина,
    В моросинках дождя
    Шла со мной Катарина,
    
    Теплый радостный дождь
    Мекленбургского лета...
    Как легко ты идешь,
    В плащ из капель одета!
    
    Катарина моя!
    Вот как мы повстречались...
    Только ты, только я
    В зыбком мире остались!
    
    Взгляд скрестивши со мной,
    Говорит чужеземка:
    - Победитель ты мой,
    Я ж природная немка.
    
    Мы чужие...- Как знать,
    Есть ли выше награда
    Вместе вдруг получать
    Счастье с первого взгляда?!
    
    Мне-то что! Мне-то что!
    Шепчет общий наш предок:
    - Как сошлось хорошо!
    Выбор крови так редок.
    
    Ты мой ранний портрет,
    Только мягче чертами...
    Ах, треклятый корнет,
    Он встает между нами,
    
    Злись, гневись, негодуй!
    Но склонись пред прозреньем.
    Каждый наш поцелуй
    Дышит кровосмешеньем!
    
    Он исчез, как возник,
    Он пропал, как явился...
    И сверкающий блик
    Прямо в сердце вонзился.
    
    Катарина... С нее
    Терпкий взгляд не свожу я,
    Отраженье свое
    Снова в ней нахожу я.
    
    Глупый ангел слетел:
    - Все мы сестры и братья,
    Все белы словно мел,
    Все чисты без изъятья.
    
    Вздрогнул горестно я:
    Где ты злость? Где ты жалость?
    Катарина моя,
    Ты испуганно сжалась?
    
    Мимо смотрит она:
    - Я лишь знак человека,
    Между нами стена
    Ослепленного века.
    
    Молчаливо в ответ
    Ей сжимаю запястье,
    И кладется запрет
    На двойное несчастье.
    
    Исчезают черты,
    Расплываются в дымку,
    Превращаешься ты
    На глазах в невидимку.
    
    И уходишь ты вспять,
    В то, что прежде знакомо,
    Ты ложишься опять
    На страницу альбома.
    
    Пожелтевший листок,
    Шелком выткана роза,
    В завершение строк
    Стихотворная проза.
    
    Свет давнишних дорог!
    
    Катарина!


    Фронтовая ночь

    На пополненье наш полк отведен,
    И, путаясь в километрах,
    Мы третьи сутки походом идем,
    Кочуем — двести бессмертных.
    
    За отдыха час полжизни отдашь!
    Но вот ради пешего подвига
    Офицерам полковник дарит блиндаж,
    Бойцам — всю рощу для отдыха.
    
    Спать! Но тут из-под дряхлых нар,
    Сон отдав за игру, на
    Стол бросает колоду карт
    Веселая наша фортуна.
    
    Кто их забыл второпях и вдруг,
    В разгаре какой погони?..
    Что нам с того! Мы стола вокруг
    Тесней сдвигаем погоны.
    
    И я, зажав «Беломор» в зубах,
    Встаю среди гама и чада.
    Сегодня удача держит банк,
    Играет в очко Наровчатов.
    
    Атласные карты в руках горят,
    Партнеры ширят глаза.
    Четвертый раз ложатся подряд
    Два выигрышных туза.
    
    И снова дрожащие руки вокруг
    По карманам пустеющим тычутся,
    Круг подходит к концу. Стук!
    Полных четыре тысячи!
    
    Но что это? Тонкие брови вразлет.
    Яркий, капризный, упрямый,
    На тысячу губ раздаренный рот.
    — Ты здесь, крестовая дама?
    
    Как ты сюда? Почему? Зачем?
    Жила б, коли жить назначено,
    На Большом Комсомольском, 4/7.
    Во славу стиха незрячего.
    
    Я фото твое расстрелял со зла,
    Я в атаку ходил без портрета,
    А нынче, притихший, пялю глаза
    На карту случайную эту.
    
    Где ты теперь? С какими судьбой
    Тузами тебя растасовывает?
    Кто козыряет сейчас тобой,
    Краса ты моя крестовая?!
    
    Но кончим лирический разговор…
    На даму выиграть пробуешь?
    Король, семерка, туз… Перебор!
    Мне повезло на проигрыш.
    
    Я рад бы все просадить дотла
    На злодейку из дальнего тыла…
    Неужто примета не соврала,
    Неужто вновь полюбила?
    
    Я верю приметам, башку очертя,
    Я суеверен не в меру,
    Но эту примету — ко всем чертям!
    Хоть вешайте, не поверю…
    
    Ночь на исходе. Гаснет игра.
    Рассвет занимается серый.
    Лица тускнеют. В путь пора,
    Товарищи офицеры!
    
    На пополненье наш полк отведен,
    И, путаясь в километрах,
    Четвертый день мы походом идем,
    Кочуем — двести бессмертных.


    Чудо

    В день, когда навек угаснут силы,
    В сердце не останется огня,
    Соберутся у моей могилы
    Женщины, любившие меня.
    
    В ясный день чуть видный свет заблещет,
    И, от горя изжелта-бледна,
    Надо мной лучи свои расплещет
    Скромная красавица луна.
    
    Частых звезд усеют небо гроздья —
    Знают звезды, как я их люблю!-
    И сорвутся и помчатся звезды,
    Упадут на мать сыру-землю,
    
    И смолистые обронят слезы
    Северные сосны в этот день,
    Тульские расплачутся березы,
    Загорюет волжская сирень.
    
    И, простив мне грубые замашки —
    Я ромашки рвал, чтобы гадать,-
    Лепестки протянут мне ромашки,
    Чтоб меня хоть раз поцеловать.
    
    И, грустя о вольном человеке,
    Вольную свою возвысив речь,
    Зашумят и забушуют реки:
    «Без тебя нам скучно к морю течь!»
    
    И вот тут от края и до края
    Всколыхнется русская земля,
    Молвит: «Я тебя не принимаю,
    Встань, взгляни на долы и поля!
    
    Многое видала каждый день я,
    Молода, хоть и стара на вид.
    Так же, как люблю я дни рожденья,
    Так же не люблю я панихид.
    
    Был ты окружен моей заботой,
    Ты ее пока не оправдал…
    Поднимайся! И сполна работой
    Все отдай, что взял, но не отдал!»
    
    И тогда-то весело и гневно,
    Не в пример другим друзьям моим,
    Дерзко скажет Ольга свет Сергевна:
    — Мы его сейчас же воскресим!
    
    И, смеясь, целуя в обе щеки,
    Шепчет дочь, нимало не скорбя:
    — Помоги мне выучить уроки,
    Двойку получу я без тебя!
    
    Матери и дочке подчиняясь
    (Мне всего дороже дочь и мать),
    Я рывком из гроба поднимаюсь
    Жизнь и продолжать и начинать,
    
    С памятью об этом чудном чуде
    Долго я на свете буду жить,
    Буду жить, пока не скажут люди:
    — Все, что мог, сумел он совершить!


    * * *

    Юностью ранней
    Нас привечал
    Ветер скитаний
    Песнью начал.
    В этих началах
    Места не знали
    Горесть усталых
    Горечь печали.
    
    Вестники сердца
    Юной земли —
    В них заглядеться
    Мы не смогли.
    Боль переспоря,
    Не уставали
    В противоборье
    С силой печали.
    
    В схватке ль опасной,
    В вихре свинца
    Мы не подвластны
    Песне конца.
    Юностью ранней
    Нас привечал
    Ветер скитаний
    Песнью начал.




    Всего стихотворений: 22



  • Количество обращений к поэту: 4459





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия