Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Римма Федоровна Казакова

Римма Федоровна Казакова (1932-2008)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Америка

       Десять дней, которые…
    
    Мне б написать, пока не позабыла,
    в подробностях про эти десять дней.
    Не пишется. А столько, столько было!
    Но сами факты, видимо, сильней.
    
    (Вот так, когда один российский парень —
    дотоле, разве, с близкими знаком, —
    когда в полёт отправился Гагарин,
    стихи об этом были пустяком.)
    
    …Начну с мостов. Шикарный несказанно,
    весёлый, как живое существо,
    плыл над Нью-Йорком нежный Верразано,
    а рядом и вдали — того же сана —
    различные подобия его.
    
    Мосты, мосты! А если, в самом деле,
    пора забыть о поиске врага,
    поверив в то, что, наконец, сумели
    вы нас соединить, как берега?!
    
    Договоримся, город: мы — не судьи,
    скорей, любой — любим, а не судим.
    Под небом жизни мы — всего лишь люди.
    И все на бочке с порохом сидим.
    
    Мой тёплый взгляд — не ложь и не усталость,
    хоть жизнь и утомительно текла.
    Но потому, что мне с лихвой досталось,
    тебе осталась толика тепла.
    
    Давай не по-английски, не по-русски —
    безмолвно позабудем о былом,
    хлебнём из океана без закуски
    и тихо обменяемся теплом.
    
    Оно пойдёт на пользу в каждом стане,
    и мы с тобой делились им не зря.
    Настанет ночь, и холоднее станет:
    ведь всё-таки вращается земля.
    
    Ты ночью — как молитва, как «Осанна!»,
    благословенье, восхищенье, спор.
    …В пространстве растворится Верразано,
    и весь Нью-Йорк, и весь земной простор.


    * * *

    Был день прозрачен и просторен
    и окроплен пыльцой зари,
    как дом, что из стекла построен
    с металлом синим изнутри.
    Велик был неправдоподобно,
    всем славен и ничем не плох!
    Все проживалось в нем подробно:
    и каждый шаг, и каждый вздох.
    Блестели облака, как блюдца,
    ласкало солнце и в тени,
    и я жила — как слезы льются,
    когда от радости они.
    Красноречивая, немая,
    земля была моя, моя!
    И, ничего не понимая,
    «За что?» — все спрашивала я.
    За что такое настроенье,
    за что минуты так легли —
    в невероятность наслоенья
    надежд, отваги и любви?
    За что мне взгляд, что так коричнев
    и зелен, как лесной ручей,
    за что мне никаких количеств,
    а только качества речей?
    Всей неуверенностью женской
    я вопрошала свет и тень:
    каким трудом, какою жертвой
    я заслужила этот день?
    Спасибо всем минутам боли,
    преодоленным вдалеке,
    за это чудо голубое,
    за это солнце на щеке,
    за то, что горечью вчерашней
    распорядилась, как хочу,
    и что потом еще бесстрашней
    за каждый праздник заплачу.


    * * *

    В какой-то миг неуловимый,
    неумолимый на года,
    я поняла, что нелюбимой
    уже не буду никогда.
    
    Что были плети, были сети
    не красных дат календаря,
    но доброта не зря на свете
    и сострадание не зря.
    
    И жизнь — не выставка, не сцена,
    не бесполезность щедрых трат,
    и если что и впрямь бесценно —
    сердца, которые болят.


    Вожди

    Смогли без Бога — сможем без вождя.
    Вожди, вожди! Народец ненадежный.
    Гадай: какая там под хвост вожжа,
    куда опять натягивают вожжи…
    
    Послушные — хоть веники вяжи —
    шли за вождем, как за козлом овечки.
    Пещерный век, анахронизм, вожди!
    Последней веры оплывают свечки.
    
    Лупите, полновесные дожди,
    чтоб и в помине этого не стало!
    Аминь, вожди! На пенсию, вожди!
    Да здравствует народ! Да сгинет стадо!
    
    Я, может, и не так еще живу,
    но верю в совесть.
    По ее закону я больше лба себе не расшибу
    ни об одну державную икону.


    Гимн России

    Славься, Русь,
    святая и земная,
    в бурях бед
    и в радости побед,
    Ты одна
    на всей земле —
    родная,
    и тебя дороже нет.
    Ты полна любви и силы,
    ты раздольна и вольна.
    Славься, Русь,
    великая Россия,
    наша светлая страна!
    Русь моя, всегда за все в ответе,
    для других
    ты не щадишь себя.
    Пусть хранят
    тебя на белом свете
    правда,
    вера
    и судьба!


    Гомер

    Неважно, что Гомер был слеп.
    А может, так и проще…
    Когда стихи уже — как хлеб,
    они вкусней на ощупь.
    
    Когда строка в руке — как вещь,
    а не туманный символ…
    Гомер был слеп, и был он весь —
    в словах произносимых.
    
    В них все деянию равно.
    В них нет игры и фальши.
    В них то, что — там, давным-давно,
    и то, что будет дальше.
    
    Слепцу орали: — Замолчи!-
    Но, не тупясь, не старясь,
    стихи ломались, как мечи,
    и все-таки остались.
    
    Они пришли издалека,
    шагнув из утра в утро,
    позелененные слегка,
    как бронзовая утварь.
    
    Они — страннейшая из мер,
    что в мир несем собою…
    Гомер был слеп, и он умел
    любить слепой любовью.
    
    И мир, который он любил
    чутьем неистребимым,
    не черным был, не белым был,
    а просто был любимым.
    
    А в уши грохот войн гремел
    и ветер смерти веял…
    Но слепо утверждал Гомер
    тот мир, в который верил.
    
    …И мы, задорные певцы
    любви, добра и веры,
    порой такие же слепцы,
    хотя и не Гомеры.
    
    А жизнь сурова и трезва,
    и — не переиначить!
    Куда вы ломитесь, слова,
    из глубины незрячей?
    
    Из бездны белого листа,
    из чистой, серебристой,-
    юродивые, босота,
    слепые бандуристы…


    Двое

    У поезда, застыв, задумавшись —
    в глазах бездонно и черно,-
    стояли девушка и юноша,
    не замечая ничего.
    
    Как будто все узлы развязаны
    и все, чем жить, уже в конце,-
    ручьями светлыми размазаны
    слезинки на ее лице.
    
    То вспыхивает, не стесняется,
    то вдруг, не вытирая щек,
    таким сияньем осеняется,
    что это больно, как ожог.
    
    А руки их переплетенные!
    Четыре вскинутых руки,
    без толмача переведенные
    на все земные языки!
    
    И кто-то буркнул:- Ненормальные!-
    Но сел, прерывисто дыша.
    К ним, как к магнитной аномалии,
    тянулась каждая душа.
    
    И было стыдно нам и совестно,
    но мы бесстыдно все равно
    по-воровски на них из поезда
    смотрели в каждое окно.
    
    Глазами жадными несметными
    скользили по глазам и ртам.
    Ведь если в жизни чем бессмертны мы,
    бессмертны тем, что было там.
    
    А поезд тронулся. И буднично —
    неужто эта нас зажгла?-
    с авоськой, будто бы из булочной,
    она из тамбура зашла.
    
    И оказалась очень простенькой.
    И некрасива, и робка.
    И как-то неумело простыни
    брала из рук проводника.
    
    А мы, уже тверды, как стоики,
    твердили бодро:- Ну, смешно!
    И лихо грохало о столики
    отчаянное домино.
    
    Лились борщи, наваром радуя,
    гремели миски, как тамтам,
    летели версты, пело радио…
    
    Но где-то,
    где-то,
    где-то там,
    вдали, в глубинках, на скрещении
    воспоминаний или рельс
    всплывало жгучее свечение
    и озаряло все окрест.
    
    И двое, раня утро раннее,
    перекрывая все гудки,
    играли вечное, бескрайнее
    в четыре вскинутых руки!


    * * *

    Жизнь опять становится пустой.
    Утешаюсь тем же примитивом:
    «Мы не навсегда, мы – на постой…» –
    Стало убеждающим мотивом.
    
    Жизнь на удивление пуста.
    А ведь всеми красками светилась!
    Это здесь. А где-то там – не та,
    Будь на то, конечно, Божья милость.
    
    Там мы всё расставим по местам,
    Все ошибки прошлые итожа.
    Но понять бы: где же это – «там»?
    Может, здесь и там – одно и то же?
    
    Может быть, и эти мы – и те,
    И тогда, должно быть, всё едино…
    В душной тесноте и в пустоте
    Только быть собой необходимо.
    
    И, ещё до Страшного Суда,
    Вдруг открыть в согласии с судьбою:
    «Мы – не на постой, мы навсегда!»
    И заполнить пустоту собою.


    * * *

    …И поняла я
    в непривычной праздности,
    бесповоротно,
    зло,
    до слёз из глаз:
    дни будут состоять из мелких радостей,
    ну а большие —
    больше не про нас.
    
    Как на войне —
    в обидной непригодности
    того, чья плоть бессильна и больна,
    не пристегнуть мне бесполезной гордости
    к размытому понятию:
    страна.
    
    А уж гордиться,
    хоть какой,
    зарплатою,
    обилием бутылок и ветчин
    и аккуратной на душе заплатою,
    приличной и смиренной, —
    нет причин.
    
    Смятенны чувства,
    но логична логика.
    Она поможет одолеть беду.
    И Шарика себе,
    а может, Бобика
    я по её наводке заведу.
    
    И, что бы там под ухом ни трезвонили,
    забуду о призванье и судьбе.
    
    …Пока мне долг
    работника и воина
    жестоко не напомнит о себе.


    * * *

    Как ты — так я. Твоё тебе верну.
    Вздохну, шагну, живой из пекла выйду.
    Я слабая, я руку протяну.
    Я сильная, я дам себя в обиду.
    
    И прочь уйду. Но не с пустой душой,
    не в затаённой горестной гордыне, —
    уйду другою. Не твоей. Чужой.
    И присно. И вовеки. И — отныне.


    Крымский мост

    Город мой вечерний,
    город мой, Москва,
    весь ты — как кочевье
    с Крымского моста,
    
    Убегает в водах
    вдаль твое лицо.
    Крутится без отдыха
    в парке колесо.
    
    Крутится полсвета
    по тебе толпой.
    Крутится планета
    прямо под тобой.
    
    И по грудь забрызган
    звездным серебром
    мост летящий Крымский —
    мой ракетодром.
    
    Вот стою, перила
    грустно теребя.
    Я уже привыкла
    покидать тебя.
    
    Все ношусь по свету я
    и не устаю.
    Лишь порой посетую
    на судьбу свою.
    
    Прокаленной дочерна
    на ином огне,
    как замужней дочери,
    ты ответишь мне:
    
    «Много или мало
    счастья и любви,
    сама выбирала,
    а теперь — живи…»
    
    Уезжаю снова.
    Снова у виска
    будет биться слово
    странное «Москва».
    
    И рассветом бодрым
    где-нибудь в тайге
    снова станет больно
    от любви к тебе.
    
    Снова все к разлуке,
    снова неспроста —
    сцепленные руки
    Крымского моста.


    * * *

    Лето благостной боли,
    постиженья
    печального света…
    Никогда уже больше
    не будет такого же лета.
    
    лето, где безрассудно
    и построили, и поломали.
    Лето с тягостной суммой
    поумнения и пониманья.
    
    Для чего отогрело
    все, что с летним листом отгорело?
    Но душа помудрела,
    и она, помудревши, узрела
    
    кратковременность лета,
    краткость жизни, мгновенность искусства
    и ничтожность предмета,
    что вызвал высокие чувства.


    * * *

    Мальчишки, смотрите,
    вчерашние девочки,
    подросточки — бантики, белые маечки —
    идут, повзрослевшие, похудевшие…
    Ого, вы как будто взволнованы, мальчики?
    
    Ведь были — галчата, дурнушки, веснушчаты,
    косички-метелки… А нынче-то, нынче-то!
    Как многоступенчато косы закручены!
    И — снегом в горах — ослепительно личико.
    Рождается женщина. И без старания —
    одним поворотом, движением, поступью
    мужскому, всесильному, мстит за страдания,
    которые выстрадать выпадет после ей.
    О, будут еще ее губы искусаны,
    и будут еще ее руки заломлены
    за этот короткий полет безыскусственный,
    за то, что сейчас золотится соломинкой.
    За все ей платить, тяжело и возвышенно,
    за все, чем сейчас так нетронуто светится,
    в тот час, когда шлепнется спелою вишенкой
    дитя в материнский подол человечества.
    Так будь же мужчиной,
    и в пору черемухи,
    когда ничего еще толком не начато,
    мальчишка, смирись, поступай в подчиненные,
    побегай, побегай у девочки в мальчиках!


    * * *

    На фотографии в газете
    нечетко изображены
    бойцы, еще почти что дети,
    герои мировой войны.
    Они снимались перед боем —
    в обнимку, четверо у рва.
    И было небо голубое,
    была зеленая трава.
    
    Никто не знает их фамилий,
    о них ни песен нет, ни книг.
    Здесь чей-то сын и чей-то милый
    и чей-то первый ученик.
    Они легли на поле боя,-
    жить начинавшие едва.
    И было небо голубое,
    была зеленая трава.
    
    Забыть тот горький год неблизкий
    мы никогда бы не смогли.
    По всей России обелиски,
    как души, рвутся из земли.
    …Они прикрыли жизнь собою,-
    жить начинавшие едва,
    чтоб было небо голубое,
    была зеленая трава.


    Осень

    Все в природе строго.
    Все в природе страстно.
    Трогай иль не трогай —
    То и это страшно.
    
    Страшно быть несобранной,
    Запутанной в траве,
    Ягодой несорванной
    На глухой тропе.
    
    Страшно быть и грушею,
    Августом надушенной,-
    Грушею-игрушкою,
    Брошенной, надкушенной…
    
    Страсть моя и строгость,
    Я у вас в плену.
    Никому, чтоб трогать,
    Рук не протяну.
    
    Но ведь я — рябина,
    Огненная сласть!
    Капельки-рубины
    Тронул — пролилась.
    
    Но ведь я — как ярмарка:
    Вся на виду.
    Налитое яблоко:
    Тронул — упаду!
    
    Лес тихо охает
    Остро пахнет луг.
    Ах, как нам плохо
    Без надежных рук!
    
    Наломаю сучьев.
    Разведу огонь…
    И себя измучаю,
    И тебя измучаю.
    — Тронь!..
    …Не тронь!…


    Песенка о парусе

        Михаилу Светлову
    
    Веселый флаг на мачте поднят —
    как огонек на маяке.
    И парус тонет,
    и парус тонет
    за горизонтом вдалеке.
    
    А по воде гуляют краски,
    и по-дельфиньи пляшет свет…
    Он как из сказки,
    он как из сказки,
    таких на свете больше нет.
    
    А море вдруг приходит в ярость —
    такой характер у морей.
    Куда ты, парус,
    куда ты, парус,
    вернись скорей, вернись скорей!
    
    Но парус вспыхнул, ускользая,
    и не ответил ничего.
    И я не знаю,
    и я не знаю,
    он был иль не было его…


    * * *

    Спасибо вам, елки зеленые,
    зеленые елки мои,
    веселые, озаренные,
    в иголочках горькой хвои.
    
    Зеленые в зиму и в лето,
    зеленые через года.
    Я буду всегда молода!
    Я с вами поверила в это.
    
    Спасибо вам, елки зеленые,
    за то, что вы — все зеленей.
    За то, что счастливым масленочком
    росла подле ваших корней.
    И ты, моя первая елочка,
    моя новогодняя елочка,—
    в орешках и в дождике колком,—
    киваешь большим этим елкам.
    
    Спасибо вам, елки зеленые,
    за вашу высокую вязь,
    за то, что свои, не заемные,
    и песни, и сказки у вас.
    За вашу отзывчивость чуткую,
    за то, что локтями я чувствую
    стволов и надежность, и вес.
    За то, что вы, милые,— лес!
    
    Спасибо вам, елки зеленые,
    за то, что ваш колер — не грим.
    За то, что — эх, елки зеленые!—
    по-русски в беде говорим.
    Мы здесь не пичуги залетные,
    мы этой земли семена.
    И жизнь будет — елки зеленые!
    такою, какая нужна.


    * * *

    Я похожа на землю,
    что была в запустенье веками.
    Небеса очень туго,
    очень трудно ко мне привыкали.
    Меня ливнями било,
    меня солнцем насквозь прожигало.
    Время тяжестью всей,
    словно войско, по мне прошагало.
    Но за то, что я в небо
    тянулась упрямо и верно,
    полюбили меня
    и дожди и бродячие ветры.
    Полюбили меня —
    так, что бедное стало богатым,—
    и пустили меня
    по равнинам своим непокатым.
    Я иду и не гнусь —
    надо мной мое прежнее небо!
    Я пою и смеюсь,
    где другие беспомощно немы.
    Я иду и не гнусь —
    подо мной мои прежние травы…
    Ничего не боюсь.
    Мне на это подарено право.
    Я своя у березок,
    у стогов и насмешливых речек.
    Все обиды мои
    подорожники пыльные лечат.
    Мне не надо просить
    ни ночлега, ни хлеба, ни света,—
    я своя у своих
    перелесков, затонов и веток.
    А случится беда —
    я шагну, назову свое имя…
    Я своя у своих.
    Меня каждое дерево примет.




    Всего стихотворений: 18



  • Количество обращений к поэту: 3429





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия