Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Римма Федоровна Казакова

Римма Федоровна Казакова (1932-2008)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Америка

       Десять дней, которые…
    
    Мне б написать, пока не позабыла,
    в подробностях про эти десять дней.
    Не пишется. А столько, столько было!
    Но сами факты, видимо, сильней.
    
    (Вот так, когда один российский парень —
    дотоле, разве, с близкими знаком, —
    когда в полёт отправился Гагарин,
    стихи об этом были пустяком.)
    
    …Начну с мостов. Шикарный несказанно,
    весёлый, как живое существо,
    плыл над Нью-Йорком нежный Верразано,
    а рядом и вдали — того же сана —
    различные подобия его.
    
    Мосты, мосты! А если, в самом деле,
    пора забыть о поиске врага,
    поверив в то, что, наконец, сумели
    вы нас соединить, как берега?!
    
    Договоримся, город: мы — не судьи,
    скорей, любой — любим, а не судим.
    Под небом жизни мы — всего лишь люди.
    И все на бочке с порохом сидим.
    
    Мой тёплый взгляд — не ложь и не усталость,
    хоть жизнь и утомительно текла.
    Но потому, что мне с лихвой досталось,
    тебе осталась толика тепла.
    
    Давай не по-английски, не по-русски —
    безмолвно позабудем о былом,
    хлебнём из океана без закуски
    и тихо обменяемся теплом.
    
    Оно пойдёт на пользу в каждом стане,
    и мы с тобой делились им не зря.
    Настанет ночь, и холоднее станет:
    ведь всё-таки вращается земля.
    
    Ты ночью — как молитва, как «Осанна!»,
    благословенье, восхищенье, спор.
    …В пространстве растворится Верразано,
    и весь Нью-Йорк, и весь земной простор.


    * * *

    Будет дальняя дорога,
    то в рассвет, а то в закат.
    Будет давняя тревога -
    и по картам, и без карт.
    
    Юность, парусник счастливый,
    не простившись до конца,
    то в приливы, то в отливы
    тянет зрелые сердца.
    
    Нет, не строки - дарованье
    и природы, и судьбы,-
    этих смут очарованье,
    опьянение борьбы.
    
    Не оплатишь это небо,
    где - с орлами в унисон -
    чувствуешь, как грозно, нервно
    пахнет порохом озон...


    * * *

    Был день прозрачен и просторен
    и окроплен пыльцой зари,
    как дом, что из стекла построен
    с металлом синим изнутри.
    Велик был неправдоподобно,
    всем славен и ничем не плох!
    Все проживалось в нем подробно:
    и каждый шаг, и каждый вздох.
    Блестели облака, как блюдца,
    ласкало солнце и в тени,
    и я жила — как слезы льются,
    когда от радости они.
    Красноречивая, немая,
    земля была моя, моя!
    И, ничего не понимая,
    «За что?» — все спрашивала я.
    За что такое настроенье,
    за что минуты так легли —
    в невероятность наслоенья
    надежд, отваги и любви?
    За что мне взгляд, что так коричнев
    и зелен, как лесной ручей,
    за что мне никаких количеств,
    а только качества речей?
    Всей неуверенностью женской
    я вопрошала свет и тень:
    каким трудом, какою жертвой
    я заслужила этот день?
    Спасибо всем минутам боли,
    преодоленным вдалеке,
    за это чудо голубое,
    за это солнце на щеке,
    за то, что горечью вчерашней
    распорядилась, как хочу,
    и что потом еще бесстрашней
    за каждый праздник заплачу.


    * * *

    В какой-то миг неуловимый,
    неумолимый на года,
    я поняла, что нелюбимой
    уже не буду никогда.
    
    Что были плети, были сети
    не красных дат календаря,
    но доброта не зря на свете
    и сострадание не зря.
    
    И жизнь — не выставка, не сцена,
    не бесполезность щедрых трат,
    и если что и впрямь бесценно —
    сердца, которые болят.


    Вожди

    Смогли без Бога — сможем без вождя.
    Вожди, вожди! Народец ненадежный.
    Гадай: какая там под хвост вожжа,
    куда опять натягивают вожжи…
    
    Послушные — хоть веники вяжи —
    шли за вождем, как за козлом овечки.
    Пещерный век, анахронизм, вожди!
    Последней веры оплывают свечки.
    
    Лупите, полновесные дожди,
    чтоб и в помине этого не стало!
    Аминь, вожди! На пенсию, вожди!
    Да здравствует народ! Да сгинет стадо!
    
    Я, может, и не так еще живу,
    но верю в совесть.
    По ее закону я больше лба себе не расшибу
    ни об одну державную икону.


    Воркута

    ..Мало солнца в Воркуте.
    Мой товарищ с кинокамерой
    морщится: «Лучи не те,
    что в столице белокаменной!»
    
    Нам начальство выдает
    обмундированье летное.
    Скоро ночь. Программа плотная.
    Обживаем вертолет.
    
    Ловим солнце, чтоб успеть
    север разглядеть попристальней,
    к буровой, как к теплой пристани,
    и к оленям долететь.
    
    Мало солнца. Не храню
    память крымскую, кавказскую.
    Здешнее, с короткой ласкою,—
    как теперь его ценю!
    
    И повернут шар земной
    к солнцу буровыми вышками,
    снега матовыми вспышками,
    вертолетом, чумом, мной.
    
    И в сердечной простоте
    мы, народ не твердокаменный,
    из столицы белокаменной,
    кто — пером, кто — кинокамерой,
    служим службу Воркуте.


    Гимн России

    Славься, Русь,
    святая и земная,
    в бурях бед
    и в радости побед,
    Ты одна
    на всей земле —
    родная,
    и тебя дороже нет.
    Ты полна любви и силы,
    ты раздольна и вольна.
    Славься, Русь,
    великая Россия,
    наша светлая страна!
    Русь моя, всегда за все в ответе,
    для других
    ты не щадишь себя.
    Пусть хранят
    тебя на белом свете
    правда,
    вера
    и судьба!


    Гомер

    Неважно, что Гомер был слеп.
    А может, так и проще…
    Когда стихи уже — как хлеб,
    они вкусней на ощупь.
    
    Когда строка в руке — как вещь,
    а не туманный символ…
    Гомер был слеп, и был он весь —
    в словах произносимых.
    
    В них все деянию равно.
    В них нет игры и фальши.
    В них то, что — там, давным-давно,
    и то, что будет дальше.
    
    Слепцу орали: — Замолчи!-
    Но, не тупясь, не старясь,
    стихи ломались, как мечи,
    и все-таки остались.
    
    Они пришли издалека,
    шагнув из утра в утро,
    позелененные слегка,
    как бронзовая утварь.
    
    Они — страннейшая из мер,
    что в мир несем собою…
    Гомер был слеп, и он умел
    любить слепой любовью.
    
    И мир, который он любил
    чутьем неистребимым,
    не черным был, не белым был,
    а просто был любимым.
    
    А в уши грохот войн гремел
    и ветер смерти веял…
    Но слепо утверждал Гомер
    тот мир, в который верил.
    
    …И мы, задорные певцы
    любви, добра и веры,
    порой такие же слепцы,
    хотя и не Гомеры.
    
    А жизнь сурова и трезва,
    и — не переиначить!
    Куда вы ломитесь, слова,
    из глубины незрячей?
    
    Из бездны белого листа,
    из чистой, серебристой,-
    юродивые, босота,
    слепые бандуристы…


    Двое

    У поезда, застыв, задумавшись —
    в глазах бездонно и черно,-
    стояли девушка и юноша,
    не замечая ничего.
    
    Как будто все узлы развязаны
    и все, чем жить, уже в конце,-
    ручьями светлыми размазаны
    слезинки на ее лице.
    
    То вспыхивает, не стесняется,
    то вдруг, не вытирая щек,
    таким сияньем осеняется,
    что это больно, как ожог.
    
    А руки их переплетенные!
    Четыре вскинутых руки,
    без толмача переведенные
    на все земные языки!
    
    И кто-то буркнул:- Ненормальные!-
    Но сел, прерывисто дыша.
    К ним, как к магнитной аномалии,
    тянулась каждая душа.
    
    И было стыдно нам и совестно,
    но мы бесстыдно все равно
    по-воровски на них из поезда
    смотрели в каждое окно.
    
    Глазами жадными несметными
    скользили по глазам и ртам.
    Ведь если в жизни чем бессмертны мы,
    бессмертны тем, что было там.
    
    А поезд тронулся. И буднично —
    неужто эта нас зажгла?-
    с авоськой, будто бы из булочной,
    она из тамбура зашла.
    
    И оказалась очень простенькой.
    И некрасива, и робка.
    И как-то неумело простыни
    брала из рук проводника.
    
    А мы, уже тверды, как стоики,
    твердили бодро:- Ну, смешно!
    И лихо грохало о столики
    отчаянное домино.
    
    Лились борщи, наваром радуя,
    гремели миски, как тамтам,
    летели версты, пело радио…
    
    Но где-то,
    где-то,
    где-то там,
    вдали, в глубинках, на скрещении
    воспоминаний или рельс
    всплывало жгучее свечение
    и озаряло все окрест.
    
    И двое, раня утро раннее,
    перекрывая все гудки,
    играли вечное, бескрайнее
    в четыре вскинутых руки!


    * * *

    Жизнь опять становится пустой.
    Утешаюсь тем же примитивом:
    «Мы не навсегда, мы – на постой…» –
    Стало убеждающим мотивом.
    
    Жизнь на удивление пуста.
    А ведь всеми красками светилась!
    Это здесь. А где-то там – не та,
    Будь на то, конечно, Божья милость.
    
    Там мы всё расставим по местам,
    Все ошибки прошлые итожа.
    Но понять бы: где же это – «там»?
    Может, здесь и там – одно и то же?
    
    Может быть, и эти мы – и те,
    И тогда, должно быть, всё едино…
    В душной тесноте и в пустоте
    Только быть собой необходимо.
    
    И, ещё до Страшного Суда,
    Вдруг открыть в согласии с судьбою:
    «Мы – не на постой, мы навсегда!»
    И заполнить пустоту собою.


    * * *

    …И поняла я
    в непривычной праздности,
    бесповоротно,
    зло,
    до слёз из глаз:
    дни будут состоять из мелких радостей,
    ну а большие —
    больше не про нас.
    
    Как на войне —
    в обидной непригодности
    того, чья плоть бессильна и больна,
    не пристегнуть мне бесполезной гордости
    к размытому понятию:
    страна.
    
    А уж гордиться,
    хоть какой,
    зарплатою,
    обилием бутылок и ветчин
    и аккуратной на душе заплатою,
    приличной и смиренной, —
    нет причин.
    
    Смятенны чувства,
    но логична логика.
    Она поможет одолеть беду.
    И Шарика себе,
    а может, Бобика
    я по её наводке заведу.
    
    И, что бы там под ухом ни трезвонили,
    забуду о призванье и судьбе.
    
    …Пока мне долг
    работника и воина
    жестоко не напомнит о себе.


    * * *

    Как ты — так я. Твоё тебе верну.
    Вздохну, шагну, живой из пекла выйду.
    Я слабая, я руку протяну.
    Я сильная, я дам себя в обиду.
    
    И прочь уйду. Но не с пустой душой,
    не в затаённой горестной гордыне, —
    уйду другою. Не твоей. Чужой.
    И присно. И вовеки. И — отныне.


    Крымский мост

    Город мой вечерний,
    город мой, Москва,
    весь ты — как кочевье
    с Крымского моста,
    
    Убегает в водах
    вдаль твое лицо.
    Крутится без отдыха
    в парке колесо.
    
    Крутится полсвета
    по тебе толпой.
    Крутится планета
    прямо под тобой.
    
    И по грудь забрызган
    звездным серебром
    мост летящий Крымский —
    мой ракетодром.
    
    Вот стою, перила
    грустно теребя.
    Я уже привыкла
    покидать тебя.
    
    Все ношусь по свету я
    и не устаю.
    Лишь порой посетую
    на судьбу свою.
    
    Прокаленной дочерна
    на ином огне,
    как замужней дочери,
    ты ответишь мне:
    
    «Много или мало
    счастья и любви,
    сама выбирала,
    а теперь — живи…»
    
    Уезжаю снова.
    Снова у виска
    будет биться слово
    странное «Москва».
    
    И рассветом бодрым
    где-нибудь в тайге
    снова станет больно
    от любви к тебе.
    
    Снова все к разлуке,
    снова неспроста —
    сцепленные руки
    Крымского моста.


    Лесные стихи

    1
    
    Вспоминаю лесные палы —
    и по сердцу стучат топоры.
    
    Лес — как жизнь, крепкостволен и свеж.
    Лес, затишье мое и мятеж.
    
    Я люблю вас, как сына, леса.
    У мальчишки лесные глаза.
    
    С малахитинкой, зеленцой,
    среднерусскою хитрецой.
    
    Городская ушла дребедень,
    как лесничество, тянется день.
    
    И в лесах — в этой летней суши —
    ни пожарники — как ни души.
    
    Прячу спички. Опасно, как шок.
    Это хуже убийства — поджог.
    
    Знаю кровью — так знают врага,—
    как, мечась, выгорает тайга.
    
    Я вас буду беречь, как дитя,
    пастушонком тревогу дудя.
    
    Тьму листов и иголок сменя,
    положитесь, леса, на меня.
    
    Лес, мой донор, и я — из ветвей
    с хлорофилловой сутью твоей.
    
    Вся — к земле я. Так к ней приросла,
    многопало припала сосна.
    
    Скачут белки, орешки луща...
    Чистый лес! Ни змеи, ни клеща.
    
    Ель макушку уперла в звезду...
    Утро. Лесом, как жизнью, иду.
    
    2
    
    Я буду жить вовсю —
    как прет весной вода,
    как елочка в лесу,
    как в небе — провода.
    
    Как птица, ноткой зябкою
    на проводе вися...
    Оно бывает всякое,
    но я еще не вся.
    
    И пусть по всем ладам
    пройдется жизнь по-всякому,
    но я не дам, не дам,
    не дам себе иссякнуть.
    
    И медленно, с колен,
    от утра голубая,
    я воду, как олень,
    из речки похлебаю.
    
    Я зацеплюсь за плечи
    осин незнаменитых.
    Я знаю, как ты лечишь,
    лесная земляника.
    
    И столько я узнаю,
    тобою, лес, спасенная,
    что стану я лесная,
    как пеночка зеленая.
    
    Глаза мои — с хрусталинкой
    от звезд и вод весной.
    А кровь моя — с русалинкой,
    с зеленинкой лесной.


    * * *

    Лето благостной боли,
    постиженья
    печального света…
    Никогда уже больше
    не будет такого же лета.
    
    лето, где безрассудно
    и построили, и поломали.
    Лето с тягостной суммой
    поумнения и пониманья.
    
    Для чего отогрело
    все, что с летним листом отгорело?
    Но душа помудрела,
    и она, помудревши, узрела
    
    кратковременность лета,
    краткость жизни, мгновенность искусства
    и ничтожность предмета,
    что вызвал высокие чувства.


    * * *

    Люби меня!
    Застенчиво,
    боязно люби,
    словно мы повенчаны
    богом и людьми...
    
    Люби меня уверенно,
    чини разбой —
    схвачена, уведена,
    украдена тобой!
    
    Люби меня бесстрашно,
    грубо, зло.
    Крути меня бесстрастно,
    как весло...
    
    Люби меня по-отчески,
    воспитывай, лепи,—
    как в хорошем очерке,
    правильно люби...
    
    Люби совсем неправильно,
    непедагогично,
    нецеленаправленно,
    нелогично...
    
    Люби дремуче, вечно,
    противоречиво...
    Буду эхом, вещью,
    судомойкой, чтивом,
    
    подушкой под локоть,
    скамейкой в тени...
    Захотел потрогать —
    руку протяни!
    
    Буду королевой —
    ниже спину, раб!
    Буду каравеллой:
    в море! Убран трап...
    
    Яблонькой-дичонком
    с терпкостью ветвей...
    Твоей девчонкой.
    Женщиной твоей.
    
    Усмехайся тонко,
    защищайся стойко,
    злись,
        гордись,
             глупи...
    
    Люби меня только.
    Только люби!


    * * *

    Мальчишки, смотрите,
    вчерашние девочки,
    подросточки — бантики, белые маечки —
    идут, повзрослевшие, похудевшие…
    Ого, вы как будто взволнованы, мальчики?
    
    Ведь были — галчата, дурнушки, веснушчаты,
    косички-метелки… А нынче-то, нынче-то!
    Как многоступенчато косы закручены!
    И — снегом в горах — ослепительно личико.
    Рождается женщина. И без старания —
    одним поворотом, движением, поступью
    мужскому, всесильному, мстит за страдания,
    которые выстрадать выпадет после ей.
    О, будут еще ее губы искусаны,
    и будут еще ее руки заломлены
    за этот короткий полет безыскусственный,
    за то, что сейчас золотится соломинкой.
    За все ей платить, тяжело и возвышенно,
    за все, чем сейчас так нетронуто светится,
    в тот час, когда шлепнется спелою вишенкой
    дитя в материнский подол человечества.
    Так будь же мужчиной,
    и в пору черемухи,
    когда ничего еще толком не начато,
    мальчишка, смирись, поступай в подчиненные,
    побегай, побегай у девочки в мальчиках!


    * * *

    Мой рыжий, красивый сын,
    ты красненький, словно солнышко.
    Я тебя обнимаю, сонного,
    а любить - еще нету сил.
    
    То медью, а то латунью
    полыхает из-под простыночки.
    И жарко моей ладони
    в холодной палате простынувшей.
    
    Ты жгуче к груди прилег
    головкой своею красною.
    Тебя я, как уголек,
    с руки на руку перебрасываю.
    
    Когда ж от щелей
                 в ночи
    крадутся лучи по стенке,
    мне кажется, что лучи
    летят от твоей постельки.
    
    А вы, мужчины, придете -
    здоровые и веселые.
    Придете, к губам прижмете
    конвертики невесомые.
    
    И рук, каленых морозцем,
    работою огрубленных,
    тельцем своим молочным
    не обожжет ребенок.
    
    Но благодарно сжавши
    в ладонях, черствых, как панцирь,
    худые, прозрачные наши,
    лунные наши пальцы,
    
    поймете, какой ценой,
    все муки снося покорно,
    рожаем вам пацанов,
    горяченьких,
            как поковка!


    1965

    * * *

    На фотографии в газете
    нечетко изображены
    бойцы, еще почти что дети,
    герои мировой войны.
    Они снимались перед боем —
    в обнимку, четверо у рва.
    И было небо голубое,
    была зеленая трава.
    
    Никто не знает их фамилий,
    о них ни песен нет, ни книг.
    Здесь чей-то сын и чей-то милый
    и чей-то первый ученик.
    Они легли на поле боя,-
    жить начинавшие едва.
    И было небо голубое,
    была зеленая трава.
    
    Забыть тот горький год неблизкий
    мы никогда бы не смогли.
    По всей России обелиски,
    как души, рвутся из земли.
    …Они прикрыли жизнь собою,-
    жить начинавшие едва,
    чтоб было небо голубое,
    была зеленая трава.


    * * *

    Не ходи за мной, как за школьницей,
    ничего не сули.
    И не хочется, и не колется —
    не судьба, не суди.
    
    Я еще ничуть не вечерняя,
    я пока на коне.
    Я еще такая ничейная —
    как земля на войне.
    
    Не держи на леске, на поводе,
    на узде, на беде,
    ни на приводе, ни на проводе,
    ни в руках и нигде!
    
    Все, что вверено, что доверено,
    разгоню, как коня.
    Ой, как ветрено,
    ой, как ветрено
    в парусах у меня!
    
    Не кидайся лассо набрасывать —
    я тебе не мустанг.
    Здесь охота — дело напрасное
    в этих вольных местах.
    
    Сквозь вселенную конопатую —
    чем бы ты ни смутил —
    я лечу, верчусь и не падаю
    по законам светил.
    
    У меня свое протяжение,
    крупных звезд оселки...
    Ну а вдруг
          твое притяжение —
    не узлы, не силки?
    
    И когда-нибудь мне, отважась, ты
    скажешь так, что пойму, —
    как тебе твоя сила тяжести
    тяжела одному...


    * * *

    ...Ну и не надо.
    	Ну и простимся.
    Руки в пространство протянуты слепо.
    Как мы от этой муки проспимся?
    Холодно справа.
    Холодно слева.
    Пусто.
    
    Звени,
        дорогой колокольчик,
    век девятнадцатый,-
    снегом пыли!
    Что ж это с нами случилось такое?
    Что это?
    Просто любовь.
    До петли.
    До ничего.
    
    Так смешно и всецело.
    Там мы,
    в наивнейшей той старине.
    Милый мой мальчик, дитя из лицея,
    мы - из убитых на странной войне,
    где победители -
    бедные люди,-
    о, в победителях не окажись!-
    где победитель сам себя судит
    целую жизнь,
    целую жизнь.


    Осень

    Все в природе строго.
    Все в природе страстно.
    Трогай иль не трогай —
    То и это страшно.
    
    Страшно быть несобранной,
    Запутанной в траве,
    Ягодой несорванной
    На глухой тропе.
    
    Страшно быть и грушею,
    Августом надушенной,-
    Грушею-игрушкою,
    Брошенной, надкушенной…
    
    Страсть моя и строгость,
    Я у вас в плену.
    Никому, чтоб трогать,
    Рук не протяну.
    
    Но ведь я — рябина,
    Огненная сласть!
    Капельки-рубины
    Тронул — пролилась.
    
    Но ведь я — как ярмарка:
    Вся на виду.
    Налитое яблоко:
    Тронул — упаду!
    
    Лес тихо охает
    Остро пахнет луг.
    Ах, как нам плохо
    Без надежных рук!
    
    Наломаю сучьев.
    Разведу огонь…
    И себя измучаю,
    И тебя измучаю.
    — Тронь!..
    …Не тронь!…


    Пальма первенства

    Пожалуйста, возьмите пальму первенства!
    Не просто подержать, а насовсем. 
    Пускай у вас в руках крылато, перисто
    возникнет эта ветвь на зависть всем.
    А вы пойдете, тихий и небрежный,
    как будто не случилось ничего. 
    Но будете вы все-таки не прежний —
    все прежнее теперь исключено.
    У ваших ног послушно море пенится.
    Кошмарный зверь, как песик, ест с руки. 
    От палочки волшебной — пальмы первенства —
    расщелкиваются хитрые замки!
    Им клады от нее таить нет смысла,—
    и пальмочка, в ладонь впаявшись твердо,
    подрагивает, как коромысло,
    когда полны до самых дужек ведра.
    Тот — еще мальчик, та — качает первенца, 
    тот — в суету гвоздями быта вбит... 
    Берите же, берите пальму первенства! 
    Черт шутит, пока бог спит...
    
    Что? Говорите: «Не хочу. Успеется. И вообще 
    почему вы решили, что именно я? Сейчас мне
    некогда. Да отстаньте же в конце концов! Все.
    Пока. Обед стынет...»
    
    Эй, кто-нибудь, возьмите пальму первенства!
    Пожалуйста, возьмите пальму первенства.
    Берите же, берите пальму первенства!
    
    Глас вопиющего в пустыне.


    1965

    Песенка о парусе

        Михаилу Светлову
    
    Веселый флаг на мачте поднят —
    как огонек на маяке.
    И парус тонет,
    и парус тонет
    за горизонтом вдалеке.
    
    А по воде гуляют краски,
    и по-дельфиньи пляшет свет…
    Он как из сказки,
    он как из сказки,
    таких на свете больше нет.
    
    А море вдруг приходит в ярость —
    такой характер у морей.
    Куда ты, парус,
    куда ты, парус,
    вернись скорей, вернись скорей!
    
    Но парус вспыхнул, ускользая,
    и не ответил ничего.
    И я не знаю,
    и я не знаю,
    он был иль не было его…


    * * *

    Поляна, речка, лес сосновый
    и очертания села.
    Я по земле ступаю новой.
    Я никогда здесь не была.
    
    Иду дорогой — очень скверной,
    где не однажды, зло бранясь,
    шофер машину вел, наверно,
    угрюмо проклиная грязь.
    
    Россия-мать! По-свойски строги,
    размытым трактом семеня,
    мы все клянем твои дороги,
    кого-то третьего виня.
    
    Но, выйдя к деревеньке ближней,
    проселочную грязь гребя,
    вдруг понимаем: третий — лишний!
    И все берем мы на себя...


    Помпея

    В конце печальной эпопеи,
    перевернувшей жизнь мою,
    я на развалинах Помпеи,
    ошеломленная, стою.
    
    В нас человек взывает зверем,
    мы в гибель красоты не верим.
    Жестокость!
               Парадокс!
                        Абсурд!
    В последний миг последней боли
    мы ждем предсмертной высшей воли,
    вершащей справедливый суд.
    
    Но вот лежит она под пеплом,
    отторгнутым через века,
    из огненного далека
    с моим перекликаясь пеклом.
    
    И, негодуя, и робея,
    молила, плакала, ждала.
    Любовь, заложница, Помпея,
    зачем, в стихи макая перья,
    такой прекрасной ты была?
    
    За хлестнута глухой тоской я.
    Нет, гибнуть не должно такое!
    Ах, если бы! О, если бы...
    Но под ногами - битый мрамор:
    обломки дома или храма,
    осколки жизни и судьбы.
    
    Вернусь домой к одной себе я,
    найду знакомого плебея
    по телефону, доложив,
    что хороша была Помпея!
    А Рим...
    Рим, Вечный город, жив.


    * * *

    Предчувствую полет
    и жизнь свою в высотах,
    как, может быть, пилот,
    которому под сорок,
    который — не босяк,
    что носится с кокардой,
    который в небесах,
    как говорится,— кадры.
    Предчувствую полет —
    в предчувствии все дело.
    Оно во мне поет,
    пока не полетела.
    Не веря чудесам,
    но веря в веру, в чудо,
    швыряю чемодан —
    наземная покуда.
    Рули, пилот, рули!
    Наушники воркуют.
    Везде —
        вблизи,
            вдали —
    живут, поют, рискуют...


    * * *

    Прозрачно Подмосковье, как росинка
    на крохотном березовом листе.
    В росинке отражается Россия
    во всей своей прозрачной чистоте.
    
    Прозрачно елок синее сиянье.
    Проталины прозрачны и ручьи.
    И песни, что слагают россияне.
    И первые весенние грачи.
    
    Идешь ли по грибы или на лыжах,
    прямым путем или тропинкой вкось,—
    рябинника, снежинка, каждый рыжик
    просвечивают стеклышком насквозь.
    
    И человек, что был глухим, незрячим,
    становится вдруг светел и прозрачен.
    И я сама былинкою свечусь,
    бесстрашию открытости учусь.
    
    Гляжусь, как в речку дерево,
                          в Россию,
    где у лугов и вод — как у огня,
    где я пройду сквозь каждую осинку
    и каждая осинка — свозь меня.
    
    И, словно это я леса растила,
    луга косила, ставила дома,
    во мне Россия, будто я — Россия,
    и я в России — как она сама.


    * * *

    Спасибо вам, елки зеленые,
    зеленые елки мои,
    веселые, озаренные,
    в иголочках горькой хвои.
    
    Зеленые в зиму и в лето,
    зеленые через года.
    Я буду всегда молода!
    Я с вами поверила в это.
    
    Спасибо вам, елки зеленые,
    за то, что вы — все зеленей.
    За то, что счастливым масленочком
    росла подле ваших корней.
    И ты, моя первая елочка,
    моя новогодняя елочка,—
    в орешках и в дождике колком,—
    киваешь большим этим елкам.
    
    Спасибо вам, елки зеленые,
    за вашу высокую вязь,
    за то, что свои, не заемные,
    и песни, и сказки у вас.
    За вашу отзывчивость чуткую,
    за то, что локтями я чувствую
    стволов и надежность, и вес.
    За то, что вы, милые,— лес!
    
    Спасибо вам, елки зеленые,
    за то, что ваш колер — не грим.
    За то, что — эх, елки зеленые!—
    по-русски в беде говорим.
    Мы здесь не пичуги залетные,
    мы этой земли семена.
    И жизнь будет — елки зеленые!
    такою, какая нужна.


    * * *

    Становлюсь я спокойной.
    А это ли просто?
    
    ...Мне всегда не хватало
    баскетбольного роста.
    
    Не хватало косы.
    Не хватало красы.
    Не хватало
    на кофточки и на часы.
    
    Не хватало товарища,
    чтоб провожал,
    чтоб в подъезде
    за варежку
    подержал.
    
    Долго замуж не брали -
    не хватало загадочности.
    Брать не брали,
    а врали
    о морали,
    порядочности.
    
    Мне о радости
    радио
    звонко болтало,
    лопотало...
    А мне все равно
    не хватало.
    
    Не хватало мне марта,
    потеплевшего тало,
    доброты и доверия
    мне не хватало.
    
    Не хватало,
    как влаги земле обожженной,
    не хватало мне
    истины обнаженной.
    
    О, бездарный разлад
    между делом и словом!
    Ты, разлад, как разврат:
    с кем повелся - тот сломан.
    Рубишь грубо, под корень.
    Сколько душ ты повыбил!
    
    Становлюсь я спокойной -
    я сделала выбор.
    Стал рассветом рассвет,
    а закат стал закатом...
    Наши души ничто
    не расщепит, как атом.


    * * *

    Я не здесь.
    Я там, где ты...
    
    В парках строгие цветы.
    Строгий вечер.
    Строгий век.
    Строгий-строгий первый снег.
    
    В первом инее Нева.
    Беспредельность. Синева.
    Чьи-то окна без огня.
    Чья-то первая лыжня.
    
    Опушенные кусты.
    Веток смутные кресты.
    И, медвяна и седа,
    вся в снежинках резеда.
    
    Длинных теней странный пляс
    и трамваев поздний лязг...
    Сладко-талая вода.
    Сладко-тайная беда.
    
    Неразменчиво прямой
    ты идешь к себе домой,
    на заветное крыльцо,
    за запретное кольцо.
    
    Там тебя тревожно ждут,
    электричество зажгут,
    на груди рассыпят смех
    и с ресниц сцелуют снег...
    
    В ваших окнах гаснет свет.
    Гаснет четкий силуэт.
    Гаснет сонная волна.
    Остается тишина.
    
    Остается навсегда
    в тихих блестках резеда,
    строгий вечер,
    строгий век,
    строгий-строгий первый снег...


    * * *

    Я похожа на землю,
    что была в запустенье веками.
    Небеса очень туго,
    очень трудно ко мне привыкали.
    Меня ливнями било,
    меня солнцем насквозь прожигало.
    Время тяжестью всей,
    словно войско, по мне прошагало.
    Но за то, что я в небо
    тянулась упрямо и верно,
    полюбили меня
    и дожди и бродячие ветры.
    Полюбили меня —
    так, что бедное стало богатым,—
    и пустили меня
    по равнинам своим непокатым.
    Я иду и не гнусь —
    надо мной мое прежнее небо!
    Я пою и смеюсь,
    где другие беспомощно немы.
    Я иду и не гнусь —
    подо мной мои прежние травы…
    Ничего не боюсь.
    Мне на это подарено право.
    Я своя у березок,
    у стогов и насмешливых речек.
    Все обиды мои
    подорожники пыльные лечат.
    Мне не надо просить
    ни ночлега, ни хлеба, ни света,—
    я своя у своих
    перелесков, затонов и веток.
    А случится беда —
    я шагну, назову свое имя…
    Я своя у своих.
    Меня каждое дерево примет.




    Всего стихотворений: 32



  • Количество обращений к поэту: 4789





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия