Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворение
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Михаил Александрович Дудин

Михаил Александрович Дудин (1916-1993)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Берегите землю

    Берегите землю. Берегите
    Жаворонка в голубом зените,
    Бабочку на листьях повилики,
    На тропинках солнечные блики.
    На камнях играющего краба,
    Над пустыней тень от баобаба,
    Ястреба, парящего над полем,
    Ясный месяц над речным покоем,
    Ласточку, мелькающую в жите.
    Берегите землю! Берегите!
    
    Берегите
    Чудо песен
    Городов и весей,
    Мрак глубин и волю поднебесий,
    Старости последнюю отраду,
    Женщину, бегущую к детсаду,
    Нежности беспомощное пенье
    И любви железное терпенье.
    Берегите молодые всходы
    На зеленом празднике природы,
    Небо в звездах, океан и сушу
    И в бессмертье верящую душу,
    Всех судеб связующие нити.
    Берегите Землю!
    
    Берегите
    Времени крутые повороты,
    Радость вдохновенья и работы,
    Древнего родства живые свойства,
    Дерево надежд и беспокойства,
    Откровение земли и неба,
    Сладость жизни, молока и хлеба.
    Берегите доброту и жалость,
    Чтоб она за слабого сражалась.
    Берегите будущего ради
    Это слово из моей тетради.


    В больницу

    Не жди никогда завершенья намеченной цели
    И в споре рессор и в покое больничных палат.
    Мой старший товарищ лежит на казенной постели
    И слушает молча, как сердце стучит невпопад.
    
    Стучит его сердце впервые с таким перебоем.
    И мысли всплывают и снова сникают во тьму.
    Мой старший товарищ не знает, как пахнет покоем
    Мир яростной жизни. Покой непонятен ему.
    
    Он красное знамя, как правду высокой святыни,
    В двадцатом году целовал, от восторга дрожа.
    И мы никогда не прошли б через пекло пустыни,
    Не будь у пустыни зовущего вдаль миража.
    
    От солнца лучей выцветают цвета акварели,
    И пробует время на старой бумаге пастель.
    И цель, как мираж, возникает из призрачной цели,
    Уходит в туман и опять появляется цель.
    
    Мой старший товарищ — разведчик особого вида:
    Где он проходил, на песках поднимается лес.
    Все шло через сердце: восторг высоты и обида,
    Энергии сердца хватило б на Братскую ГЭС.
    
    Лежит мой товарищ на белой казенной постели.
    Парит его сердце и падает снова в провал.
    И цель возникает, как песня из призрачной цели.
    Вставай, мой товарищ. Идем. Впереди перевал.
    
    Нам надо еще миражу миражей улыбнуться.
    И опытом жизни поспорить с неверья бедой.
    И выйти к оазису. Рухнуть в траву. Не из блюдца —
    Из чистых глубин захлебнуться живою водой.


    * * *

    В моей душе живут два крика
    И душу мне на части рвут.
    Я встретил день войны великой
    На полуострове Гангут.
    
    Я жил в редакции под башней
    И слушать каждый день привык
    Непрекращающийся, страшный
    Войны грохочущий язык.
    
    Но под безумие тротила,
    Сшибающего наповал,
    Ко мне поэзия сходила
    В покрытый плесенью подвал.
    
    Я убегал за ней по следу,
    Ее душой горяч и смел.
    Ее глазами зрел Победу
    И пел об этом, как умел.
    
    Она вселяла веру в душу
    И выводила из огня.
    Война, каменья оглоушив,
    Не оглоушила меня.
    
    И я запомнил, как дрожала
    Земля тревогою иной.
    В подвале женщина рожала
    И надрывалась за стеной.
    
    Сквозь свист бризантного снаряда
    Я уловил в какой-то миг
    В огне, в войне, с войною рядом
    Крик человека, первый крик.
    
    Он был сильнее всех орудий,
    Как будто камни и вода,
    Как будто все земные люди
    Его услышали тогда.
    
    Он рос, как в чистом поле колос.
    Он был, как белый свет, велик,
    Тот, беззащитный, слабый голос,
    Тот вечной жизни первый крик.
    
    Года идут, и ветер дует
    По-новому из-за морей.
    А он живет, а он ликует
    В душе моей, в судьбе моей.
    
    Его я слышу в новом гуде
    И сам кричу в туман и снег:
    — Внимание, земные люди!
    Сейчас родился Человек!


    Вот Кинешма, здесь родина моя

    Кинешма! Детство мое быстроногое,
    Здесь ты прошло по откосам крутым.
    Все оглядело и все перетрогало.
    Было ли ты золотым? — Золотым!
    
    Вижу сегодня знакомые флаги я,
    Берег высокий, зеленый простор.
    И на площадке веселого лагеря
    Снова горит пионерский костер.
    
    Снова дорожка от берега лунная
    Тихо бежит по упругой волне.
    Песенка старая, песенка юная
    Сердце чего-то встревожила мне.
    
    Снова от пристани, с берега медного,
    В тихий туман соловьиных ночей
    Девушек с фабрики имени Бедного
    Звезды ведут до студеных ключей.
    
    Кинешма! Юность моя не окончена.
    Здравствуй! Ты снова сегодня со мной.
    Ветер, и Волга, и звезды. И нонче нам
    Можно поспорить с высокой волной.
    
    Разве забудешь, из памяти вынешь ли:
    Каждый по-своему дорог и мил:
    Добрые русые парни из Кинешмы,
    Им не подняться из братских могил.
    
    Вьюги отпели, и ветры отплакали,
    И поседели невесты у них.
    Разве забудешь и хватит, однако ли,
    Славе бессмертных дерзанья живых!
    
    Молодость, здесь ты росла, колобродила,
    Радости ясной в сердцах не тая.
    Родина! Милая, милая родина!
    Сила, и слава, и совесть моя.


    * * *

    Для тех, кто жизнь приемлет праздно,
    И море — только водоем.
    Но нет, оно многообразно
    В однообразии своем.
    
    Оно от края и до края,
    Вскипая пеной на косе,
    Шумит, меняясь и мелькая
    В своей полуденной красе.
    
    Оно под стать, в соленой пене
    Всегда снующее у ног,
    Непрекращающейся смене
    Моих сомнений и тревог.
    
    Оно подходит вал за валом,
    Оно зовет, оно поет.
    Оно на гребне небывалом
    Сулит и мне высокий взлет.
    
    Оно отрадой входит в душу,
    Берет и валит наповал.
    И где-то там идет на сушу
    Моей любви девятый вал.


    Землянка

    Под снегом был песок и камень.
    Не грунт — железный колчедан.
    Киркой, лопатой и руками
    Мы углубили котлован.
    
    Стесали стенки прямо, ровно,
    Досок, соломы нанесли.
    Рубили лес, тащили бревна,
    На крышу сыпали земли.
    
    И вот окончена работа.
    Морозный воздух в грудь вдыхай.
    Сотри шинелью капли пота,
    Входи, ложись и отдыхай.
    
    Здесь пахнет потом и овчиной,
    Землянка вся заселена.
    И печь из бочки керосинной
    До белизны раскалена.
    
    Я спал на лавке, на кровати,
    На сеновале, на траве,
    В вагоне тряском, на полатях,
    Я жил в гостинице «Москве».
    
    Но здесь, где мрак, где воздух спертый,
    Без простыней, без одеял
    Я спал так крепко, словно мертвый,
    Как никогда еще не спал.


    Красивое утро

    Мне приснилось, что ты погибала,
    Но на помощь меня не звала.
    За хребтом океанского вала
    Грохотала беззвездная мгла.
    
    Ураган, разгоняя воронку,
    Захлестнул полуостров на треть.
    «Подожди,- закричал я вдогонку,-
    Мы ведь вместе клялись умереть!»
    
    И проснулся. И как бы украдкой
    Оглянулся в тревожной тоске.
    Ты дышала спокойно и сладко
    На моей занемевшей руке.
    
    И доверчивость легкого тела,
    Как волна, омывала коса.
    А за окнами пеночка пела,
    И со стекол сходила роса.


    * * *

    Нынче осень, как поздняя слава,
    Ненадежна и так хороша!
    Светит солнце весеннего сплава,
    За холмы уходить не спеша.
    
    А по кромке озерной у леса
    Зеленеют в воде камыши.
    И под тенью густого навеса
    Тишина и покой. Ни души.
    
    У опушки сухого болота
    Вырастает вторая трава.
    Красота!- и стрелять неохота —
    Поднимаются тетерева.
    
    Я нарочно оставил двустволку,
    Чтоб не трогать внимательных птиц.
    А по лесу звенит без умолку
    Комариная песня синиц.
    
    В рыжей хвое лесные дороги.
    Листья падают, тихо шурша.
    И душа забывает тревоги,
    И обиды прощает душа.
    
    Видно, лето не кончило повесть
    И запас у природы богат.
    Бронзовея, прямые, как совесть,
    Смотрят старые сосны в закат.


    Очень грустные стихи

    Мне вспоминать об этом горько,
    Но я не вспомнить не могу:
    Гнедая кобылица Зорька
    Паслась на пушкинском лугу.
    
    Вокруг нее, такой же масти,
    Играл и путался у ног
    Смешной, глазастый, голенастый,
    С волнистой шерстью сосунок.
    
    Она густой травы наелась,
    Стряхнула гриву с головы.
    Ей поваляться захотелось
    В прохладной свежести травы.
    
    Весь день она возила сено,
    Звеня колечком под дугой.
    Согнув точеное колено
    Одной ноги, потом другой,
    
    В истоме легкости и лени
    Передзакатного тепла
    Она склонилась на колени
    И на бок медленно легла.
    
    Заржала радостно и сыто,
    Собой довольная вполне.
    Над брюхом вскинула копыта
    И закрутилась на спине.
    
    Откуда было знать кобыле,
    Что на нескошенном лугу
    Вчера здесь гости были. Пили.
    И пели в дружеском кругу.
    
    А кто-то с «мудрою» ухмылкой,
    В хмельной беспечности удал,
    Бутылки бил пустой бутылкой
    И в воздух горлышки кидал.
    
    …Дрожит кобыла стертой холкой,
    Всей кожей с головы до ног.
    И конюх ржавою карболкой
    Ей заливает красный бок.
    
    Стекает кровь из рваной раны
    В мою горячую строку.
    И ребра, как меридианы,
    Сквозь кровь белеют на боку.


    Песня незнакомой девочке

      О. Ф. Берггольц
    
    Я нес ее в госпиталь. Пела
    Сирена в потемках отбой,
    И зарево после обстрела
    Горело над черной Невой.
    
    Была она, словно пушинка,
    Безвольна, легка и слаба.
    Сползла на затылок косынка
    С прозрачного детского лба.
    
    И мука бесцветные губы
    Смертельным огнем запекла.
    Сквозь белые сжатые зубы
    Багровая струйка текла.
    
    И капала тонко и мелко
    На кафель капелью огня.
    В приемном покое сиделка
    Взяла эту жизнь у меня.
    
    И жизнь приоткрыла ресницы,
    Сверкнула подобно лучу,
    Сказала мне голосом птицы:
    — А я умирать не хочу…
    
    И слабенький голос заполнил
    Мое существо, как обвал.
    Я памятью сердца запомнил
    Лица воскового овал.
    
    Жизнь хлещет метелью. И с краю
    Летят верстовые столбы.
    И я никогда не узнаю
    Блокадной девчонки судьбы.
    
    Осталась в живых она, нет ли?
    Не видно в тумане лица.
    Дороги запутаны. Петли
    На петли легли без конца.
    
    Но дело не в этом, не в этом.
    Я с новой заботой лечу.
    И слышу откуда-то, где-то:
    — А я умирать не хочу…
    
    и мне не уйти, не забыться.
    Не сбросить тревоги кольцо.
    Мне видится четко на лицах
    Ее восковое лицо.
    
    Как будто бы в дымке рассвета,
    В неведомых мне округах,
    Тревожная наша планета
    Лежит у меня на руках.
    
    И сердце пульсирует мелко,
    Дрожит под моею рукой.
    Я сам ее врач, и сиделка,
    И тихий приемный покой.
    
    И мне начинать перевязку,
    Всю ночь в изголовье сидеть,
    Рассказывать старую сказку,
    С январской метелью седеть.
    
    Глядеть на созвездья иные
    Глазами земными в века.
    И слушать всю ночь позывные
    Бессмертного сердца. Пока,
    
    Пока она глаз не покажет,
    И не улыбнется в тени,
    И мне благодарно не скажет:
    — Довольно. Иди отдохни.


    * * *

    Прекрасен мир противоречий,
    Он высек искру из кремня.
    Он дал мне мысль и чудо речи
    И в ход времен включил меня.
    
    Его познанья добрый гений
    Мне приоткрыл явлений суть —
    Цепь бесконечных превращений
    И вечной мысли вечный путь.
    
    В неистребимой тяге к свету
    Я сам в себе нашел ответ:
    Что для меня покоя нету,
    Что мне, как миру, смерти нет.


    Родник

    Шумят ак-манайские вязы,
    Камням и корням лозняка
    Плетет потихоньку рассказы
    Живая струя родника.
    
    Меж листьев от солнца обронен
    На дно родника золотой.
    Здесь, кажется, был похоронен
    Когда-то какой-то святой.
    
    Давно меж людьми позабыто
    Прозванье его и труды.
    А сколько здесь было испито
    Прозрачной холодной воды!
    
    И сколько здесь было от веку
    И скрылось людей вдалеке —
    Не может сказать человеку
    Родник на своем языке.
    
    Я в тонком, прозрачном скольженье
    Воды между мелких камней
    Чужое искал отраженье,
    Свое оставляя на ней.
    
    Звенела над клевером пчелка.
    От облака тень проплыла.
    К воде подошла перепелка
    И долго по капле пила.
    
    Потом оглянулась с опаской
    И скрылась в траве вырезной.
    Я ждал, что появится сказка,
    Пройдет по тропинке лесной.
    
    Но сказка не вышла. А вышел,
    Кусты раздвигая, плечист,
    Седого ольшаника выше,
    Чумазый, как черт, тракторист.
    
    До пояса голое тело
    Загаром цвело горячо.
    Полдневное солнце присело,
    Как беркут, к нему на плечо.
    
    Он пил, умывался. Был вкраплен
    В струю ледяную на дне.
    И плавились крупные капли
    На смуглой широкой спине.
    
    Травинкой любой узнаваем,
    Довольный своею судьбой,
    Ушел он, веселый хозяин,
    И сказку увел за собой.


    Соловьи

    О мертвых мы поговорим потом.
    Смерть на войне обычна и сурова.
    И все-таки мы воздух ловим ртом
    При гибели товарищей. Ни слова
    
    Не говорим. Не поднимая глаз,
    В сырой земле выкапываем яму.
    Мир груб и прост. Сердца сгорели. В нас
    Остался только пепел, да упрямо
    
    Обветренные скулы сведены.
    Тристапятидесятый день войны.
    
    Еще рассвет по листьям не дрожал,
    И для острастки били пулеметы…
    Вот это место. Здесь он умирал —
    Товарищ мой из пулеметной роты.
    
    Тут бесполезно было звать врачей,
    Не дотянул бы он и до рассвета.
    Он не нуждался в помощи ничьей.
    Он умирал. И, понимая это,
    
    Смотрел на нас и молча ждал конца,
    И как-то улыбался неумело.
    Загар сначала отошел с лица,
    Потом оно, темнея, каменело.
    
    Ну, стой и жди. Застынь. Оцепеней
    Запри все чувства сразу на защелку.
    Вот тут и появился соловей,
    Несмело и томительно защелкал.
    
    Потом сильней, входя в горячий пыл,
    Как будто сразу вырвавшись из плена,
    Как будто сразу обо всем забыл,
    Высвистывая тонкие колена.
    
    Мир раскрывался. Набухал росой.
    Как будто бы еще едва означась,
    Здесь рядом с нами возникал другой
    В каком-то новом сочетанье качеств.
    
    Как время, по траншеям тек песок.
    К воде тянулись корни у обрыва,
    И ландыш, приподнявшись на носок,
    Заглядывал в воронку от разрыва.
    
    Еще минута — задымит сирень
    Клубами фиолетового дыма.
    Она пришла обескуражить день.
    Она везде. Она непроходима.
    
    Еще мгновенье — перекосит рот
    От сердце раздирающего крика.
    Но успокойся, посмотри: цветет,
    Цветет на минном поле земляника!
    
    Лесная яблонь осыпает цвет,
    Пропитан воздух ландышем и мятой…
    А соловей свистит. Ему в ответ
    Еще — второй, еще — четвертый, пятый.
    
    Звенят стрижи. Малиновки поют.
    И где-то возле, где-то рядом, рядом
    Раскидан настороженный уют
    Тяжелым громыхающим снарядом.
    
    А мир гремит на сотни верст окрест,
    Как будто смерти не бывало места,
    Шумит неумолкающий оркестр,
    И нет преград для этого оркестра.
    
    Весь этот лес листом и корнем каждым,
    Ни капли не сочувствуя беде,
    С невероятной, яростною жаждой
    Тянулся к солнцу, к жизни и к воде.
    
    Да, это жизнь. Ее живые звенья,
    Ее крутой, бурлящий водоем.
    Мы, кажется, забыли на мгновенье
    О друге умирающем своем.
    
    Горячий луч последнего рассвета
    Едва коснулся острого лица.
    Он умирал. И, понимая это,
    Смотрел на нас и молча ждал конца.
    
    Нелепа смерть. Она глупа. Тем боле
    Когда он, руки разбросав свои,
    Сказал: «Ребята, напишите Поле —
    У нас сегодня пели соловьи».
    
    И сразу канул в омут тишины
    Тристяпятидесятый день войны.
    
    Он не дожил, не долюбил, не допил,
    Не доучился, книг не дочитал.
    Я был с ним рядом. Я в одном окопе,
    Как он о Поле, о тебе мечтал.
    
    И, может быть, в песке, в размытой глине,
    Захлебываясь в собственной крови,
    Скажу: «Ребята, дайте знать Ирине —
    У нас сегодня пели соловьи».
    
    И полетит письмо из этих мест
    Туда, в Москву, на Зубовский проезд.
    
    Пусть даже так. Потом просохнут слезы,
    И не со мной, так с кем-нибудь вдвоем
    У той поджигородовской березы
    Ты всмотришься в зеленый водоем.
    
    Пусть даже так. Потом родятся дети
    Для подвигов, для песен, для любви.
    Пусть их разбудят рано на рассвете
    Томительные наши соловьи.
    
    Пусть им навстречу солнце зноем брызнет
    И облака потянутся гуртом.
    Я славлю смерть во имя нашей жизни.
    О мертвых мы поговорим потом.


    Твоей свободы выстраданный путь

    Стихи, стихи, бойцы моей души.
    Моя победа и моя отрава.
    Забвенья и сомненья камыши…
    И под обстрелом стонет переправа.
    
    Что ждет тебя на дальнем берегу?—
    Неведомо перегорелым нервам.
    Сквозь тину и болотную кугу
    Какое слово выберется первым?
    
    Но ты жива, поэзия, жива!
    Как тот приказ в фельдъегерском конверте,
    Всегда твои нуждаются слова
    Не в чем-нибудь, а в подтвержденье смертью.
    
    Ты весь огонь берешь себе на грудь,
    И, свет зари перемежая тенью,
    Твоей Свободы выстраданный путь
    Проходит через гибель к воскресенью.


    Холодный ветер

    Холодный ветер в голой роще
    Сухой листвой засыпал след.
    Над тощим полем стынет тощий,
    Под масть воронам, серый свет.
    
    Лес поредел. Подлесок гибок,
    В нём каждый стебель, как клинок.
    И я в кругу своих ошыбок,
    Как в голой роще, одинок.
    
    Развенчанным деревьям проще,
    Чем людям, отходить ко сну.
    Холодный ветер голой роще
    Сулит надежду на весну.
    
    Моя надежда небогата.
    И знает грешная душа,
    Что всё уходит без возврата,
    Сухими листьями шурша. 


    * * *

    Я жизнь свою в деревне встретил,
    Среди ее простых людей.
    Но больше всех на белом свете
    Любил мальчишкой лошадей.
    
    Все дело в том, что в мире голом
    Слепых страстей, обидных слез
    Я не за мамкиным подолом,
    А без семьи на свете рос.
    
    Я не погиб в людской остуде,
    Что зимней лютости лютей.
    Меня в тепле согрели люди,
    Добрей крестьянских лошадей.
    
    Я им до гроба благодарен
    Всей жизнью на своем пути.
    Я рос. Настало время, парень,
    Солдатом в армию идти.
    
    Как на коне рожденный вроде,
    Крещен присягой боевой,
    Я начал службу в конном взводе
    Связным в разведке полковой.
    
    И конь — огонь! Стоит — ни с места.
    Или галопом — без удил.
    Я Дульцинею, как невесту,
    В полку на выводку водил.
    
    Я отдавал ей хлеб и сахар,
    Я был ей верного верней.
    Сам командир стоял и ахал
    И удивлялся перед ней.
    
    Но трубы подняли тревогу,
    Полночный обрывая сон.
    На север, в дальнюю дорогу,
    Ушел армейский эшелон.
    
    А там, в сугробах цепенея,
    Мороз скрипел, как паровоз.
    И — что поделать!- Дульцинея
    Ожеребилась в тот мороз.
    
    Заржала скорбно, тонко-тонко
    Под грохот пушек и мортир.
    И мне:- Не мучай жеребенка…-
    Сказал, не глядя, командир.
    
    Я жеребенка свел за пойму
    Через бревенчатый настил
    И прямо целую обойму,
    Как в свою душу, запустил.
    
    Стучали зубы костью о кость.
    Была в испарине спина.
    Был первый бой. Была жестокость.
    Тупая ночь души. Война.
    
    Но в четкой памяти запались:
    Мороз, заснеженный лесок
    И жеребенок, что за палец
    Тянул меня, как за сосок.


    * * *

    Я слишком долго был счастливым
    И перестал душой ценить
    Когда-то бьющую приливом
    Любовь, сходящую на нить.
    
    Был мир глазаст, цветаст и ясен,
    Как солнце, в очи била страсть.
    Нет, не старайся — труд напрасен.
    Не свяжешь. Нить оборвалась!
    
    Но где-то там, еще в глубинах
    Раздумий тяжких и обид,
    Боясь взорваться, как на минах,
    Надежда тихая стоит.
    
    Из дальней дали, злой и строгой,
    Через отчаянье и ложь
    В последний раз меня растрогай,
    Последним взглядом обнадежь.




    Всего стихотворений: 17



  • Количество обращений к поэту: 3411





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия