Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений
Переводы русских поэтов на другие языки

Русская поэзия >> Александр Семёнович Кушнер

Александр Семёнович Кушнер (1936)


    Все стихотворения Александра Кушнера на одной странице


    1974 год

    В Италию я не поехал так же,
    Как за два года до того меня
    Во Францию, подумав, не пустили,
    Поскольку провокации возможны,
    И в Англию поехали другие
    Писатели.
       Италия, прощай!
    
    Ты снилась мне, Венеция, по Джеймсу,
    Завернутая в летнюю жару,
    С клочком земли, засаженным цветами,
    И полуразвалившимся жильем,
    Каналами изрезанная сплошь.
    
    Ты снилась мне, Венеция, по Манну,
    С мертвеющим на пляже Ашенбахом
    И смертью, образ мальчика принявшей.
    С каналами? С каналами, мой друг.
    
    Подмочены мои анкеты; где-то
    Не то сказал; мои знакомства что-то
    Не так чисты, чтоб не бросалось это
    В глаза кому-то; трудная работа
    У комитета. Башня в древней Пизе
    Без нас благополучно упадет.
    
    Достану с полки блоковские письма:
    Флоренция, Милан, девятый год.
    Италия ему внушила чувства,
    Которые не вытащишь на свет:
    
    Прогнило все. Он любит лишь искусство,
    Детей и смерть. России ж вовсе нет
    И не было. И вообще Россия -
    Лирическая лишь величина.
    
    Товарищ Блок, писать такие письма,
    В такое время, маме, накануне
    Таких событий...
              Вам и невдомек,
    В какой стране прекрасной вы живете!
    
    Каких еще нам надо объяснений
    Неотразимых, в случае отказа:
    Из-за таких, как вы, теперь на Запад
    Я не пускал бы сам таких, как мы.
    Италия, прощай!
           В воображенье
    Ты еще лучше: многое теряет
    Предмет любви в глазах от приближенья
    К нему; пусть он, как облако, пленяет
    На горизонте; близость ненадежна
    И разрушает образ, и убого
    Осуществленье. То, что невозможно,
    Внушает страсть. Италия, прости!
    
    Я не увижу знаменитой башни,
    Что, в сущности, такая же потеря,
    Как не увидеть знаменитой Федры.
    А в Магадан не хочешь? Не хочу.
    Я в Вырицу поеду, там в тенечке,
    Такой сквозняк, и перелески щедры
    На лютики, подснежники, листочки,
    Которыми я рану залечу.
    
    А те, кто был в Италии, кого
    Туда пустили, смотрят виновато,
    Стыдясь сказать с решительностью Фета:
    "Италия, ты сердцу солгала".
    Иль говорят застенчиво, какие
    На перекрестках топчутся красотки.
    Иль вспоминают стены Колизея
    И Перуджино... эти хуже всех.
    Есть и такие: охают полгода
    Или вздыхают - толку не добиться.
    Спрошу: "Ну что Италия?" - "Как сон".
    А снам чужим завидовать нельзя.



    Белые ночи

    Пошли на убыль эти ночи,
    Еще похожие на дни.
    Еще кромешный полог, скорчась,
    Приподнимают нам они,
    Чтоб различали мы в испуге,
    Клонясь к подушке меловой,
    Лицо любви, как в смертной муке
    Лицо с закушенной губой.



    * * *

    Бог семейных удовольствий,
    Мирных сценок и торжеств,
    Ты, как сторож в садоводстве,
    Стар и добр среди божеств.
    
    Поручил ты мне младенца,
    Подарил ты мне жену,
    Стол, и стул, и полотенце,
    И ночную тишину.
    
    Но голландского покроя
    Мастерство и благодать
    Не дают тебе покоя
    И мешают рисовать.
    
    Так как знаем деньгам цену,
    Ты рисуешь нас в трудах,
    А в уме лелеешь сцену
    В развлеченьях и цветах.
    
    Ты бокал суешь мне в руку,
    Ты на стол швыряешь дичь
    И сажаешь нас по кругу,
    И не можешь нас постичь!
    
    Мы и впрямь к столу присядем,
    Лишь тебя не убедим,
    Тихо мальчика погладим,
    Друг на друга поглядим.


    1966


    Велосипедные прогулки

    Велосипедные прогулки!
    Шмели и пекло на проселке.
    И солнце, яркое на втулке,
    Подслеповатое - на елке.
    
    И свист, и скрип, и скрежетанье
    Из всех кустов, со всех травинок,
    Колес приятное мельканье
    И блеск от крылышек и спинок.
    
    Какой высокий зной палящий!
    Как этот полдень долго длится!
    И свет, и мгла, и тени в чаще,
    И даль, и не с кем поделиться.
    
    Есть наслаждение дорогой
    Еще в том смысле, самом узком,
    Что связан с пылью, и морокой,
    И каждым склоном, каждым спуском.
    
    Кто с сатаной по переулку
    Гулял в старинном переплете,
    Велосипедную прогулку
    Имел в виду иль что-то вроде.
    
    Где время? Съехав на запястье,
    На ремешке стоит постыдно.
    Жара. А если это счастье,
    То где конец ему? Не видно.


    1966


    Воздухоплавательный парк

    В начале пригородной ветки
    Обрыв платформы под овраг,
    И там на проволочной сетке:
    "Воздухоплавательный парк".
    Названье плавно и крылато.
    Как ветрено и пусто тут!
    Поселок окнами к закату,
    И одуванчики растут.
    Вдали от музык и парадов,
    На петроградском рубеже,
    Паренье первых аппаратов!
    Ты не вернешься к нам уже.
    И, принеся одни убытки,
    Под торжество болотных жаб,
    Разползся до последней нитки
    Темно-зеленый дирижабль.
    И тех людей забыты лица,
    Снесен амбар тот и барак,
    Но пусть нам все-таки приснится
    Воздухоплавательный парк!
    Чтоб нам летать и удивляться:
    Деревьев нет и листьев нет,
    Горит вверху иллюминация
    Организованных планет,
    И самолеты-вертолеты
    Гнездятся в верхних облаках,
    И где-то первые пилоты
    Лежат - пропеллер в головах,
    И электричка рядом бродит,
    Огнями вытравляя мрак.
    И в белом платье тень приходит
    В Воздухоплавательный парк...


    1962


    * * *

    Времена не выбирают,
    В них живут и умирают.
    Большей пошлости на свете
    Нет, чем клянчить и пенять.
    Будто можно те на эти,
    Как на рынке, поменять.
    
    Что ни век, то век железный.
    Но дымится сад чудесный,
    Блещет тучка; я в пять лет
    Должен был от скарлатины
    Умереть, живи в невинный
    Век, в котором горя нет.
    
    Ты себя в счастливцы прочишь,
    А при Грозном жить не хочешь?
    Не мечтаешь о чуме
    Флорентийской и проказе?
    Хочешь ехать в первом классе,
    А не в трюме, в полутьме?
    
    Что ни век, то век железный.
    Но дымится сад чудесный,
    Блещет тучка; обниму
    Век мой, рок мой на прощанье.
    Время - это испытанье.
    Не завидуй никому.
    
    Крепко тесное объятье.
    Время - кожа, а не платье.
    Глубока его печать.
    Словно с пальцев отпечатки,
    С нас - его черты и складки,
    Приглядевшись, можно взять.


    1978


    Графин

    Вода в графине - чудо из чудес,
    Прозрачный шар, задержанный в паденье!
    Откуда он? Как очутился здесь,
    На столике, в огромном учрежденье?
    Какие предрассветные сады
    Забыли мы и помним до сих пор мы?
    И счастлив я способностью воды
    Покорно повторять чужие формы.
    А сам графин плывет из пустоты,
    Как призрак льдин, растаявших однажды,
    Как воплощенье горестной мечты
    Несчастных тех, что умерли от жажды.
    Что делать мне?
              Отпить один глоток,
    Подняв стакан? И чувствовать при этом,
    Как подступает к сердцу холодок
    Невыносимой жалости к предметам?
    Когда сотрудница заговорит со мной,
    Вздохну, но это не ее заслуга.
    Разделены невидимой стеной,
    Вода и воздух смотрят друг на друга...


    1962


    * * *

    Два лепета, быть может бормотанья,
    Подслушал я, проснувшись, два дыханья.
    Тяжелый куст под окнами дрожал,
    И мальчик мой, раскрыв глаза, лежал.
    
    Шли капли мимо, плакали на марше.
    Был мальчик мал,
           куст был намного старше.
    Он опыт свой с неведеньем сличил
    И первым звукам мальчика учил.
    
    Он делал так: он вздрагивал ветвями,
    И гнал их вниз, и стлался по земле.
    А мальчик то же пробовал губами,
    И выходило вроде «ле-ле-ле»
    
    И «ля-ля-ля». Но им казалось: мало!
    И куст старался, холодом дыша,
    Поскольку между ними не вставала
    Та тень, та блажь по имени душа.
    
    Я тихо встал, испытывая трепет,
    Вспугнуть боясь и легкий детский лепет,
    И лепетанье листьев под окном —
    Их разговор на уровне одном.


    1966


    * * *

    Декабрьским утром черно-синим
    Тепло домашнее покинем
    И выйдем молча на мороз.
    Киоск фанерный льдом зарос,
    Уходит в небо пар отвесный,
    Деревья бьет сырая дрожь,
    И ты не дремлешь, друг прелестный,
    А щеки варежкою трешь.
    
    Шел ночью снег. Скребут скребками.
    Бегут кто тише, кто быстрей.
    В слезах, под теплыми платками,
    Проносят сонных малышей.
    Как не похожи на прогулки
    Такие выходы к реке!
    Мы дрогнем в темном переулке
    На ленинградском сквозняке.
    
    И я с усилием привычным
    Вернуть стараюсь красоту
    Домам, и скверам безразличным,
    И пешеходу на мосту.
    И пропускаю свой автобус,
    И замерзаю, весь в снегу,
    Но жить, покуда этот фокус
    Мне не удался, не могу.


    1966


    * * *

    Еще чего, гитара!
    Засученный рукав.
    Любезная отрава.
    Засунь ее за шкаф.
    
    Пускай на ней играет
    Григорьев* по ночам,
    Как это подобает
    Разгульным москвичам.
    
    А мы стиху сухому
    Привержены с тобой.
    И с честью по-другому
    Справляемся с бедой.
    
    Дымок от папиросы
    Да ветреный канал,
    Чтоб злые наши слезы
    Никто не увидал.
    
    * Григорьев - Апполон Григорьев (1822-1864)



    * * *

    Звезда над кронами дерев
    Сгорит, чуть-чуть не долетев.
    
    И ветер дует... Но не так,
    Чтоб ели рухнули в овраг.
    
    И ливень хлещет по лесам,
    Но, просветлев, стихает сам.
    
    Кто, кто так держит мир в узде,
    Что может птенчик спать в гнезде?


    1966


    * * *

    Калмычка ты, татарка ты, монголка!
    О, как блестит твоя прямая челка!
    Что может быть прекрасней и нелепей?
    Горячая и красная, как степи.
    
    Кого обманет легкая накидка,
    И зонт, и туфли? Где твоя кибитка
    Из войлока? Где кожаная куртка?
    Башкирка ты, бурятка ты, удмуртка.
    
    Красавица! Зимой какие вьюги
    В Баймаке, Белебее, Бузулуке!
    Красавица! Весной какие маки
    В Сарапуле, Уфе, Стерлитамаке!
    
    Ты пудришься? К лицу ли эта бледность?
    Красавица! Далась тебе оседлость!
    Где лошади? Мохнатая где шапка?
    Зачем ты не гарцуешь, как прабабка?



    * * *

    Когда я очень затоскую,
    Достану книжку записную.
    И вот ни крикнуть, ни вздохнуть,-
    Я позвоню кому-нибудь.
    О голоса моих знакомых!
    Спасибо вам, спасибо вам
    За то, что в трудном переплете
    Любви и горя своего
    Вы забывали, как живете,
    Вы говорили: "Ничего".
    И за обычными словами
    Была такая доброта,
    Как будто бог стоял за вами
    И вам подсказывал тогда.


    1962


    * * *

    Мне боль придает одержимость и силу.
         Открою окно.
    Не знать бы названия этому пылу
    По Фрейду, зачем мне оно?
    
    О, шелест листвы, сквозняка дуновенье,
         Ладонь у виска!
    Не знать бы, что муза и есть замещенье,
    Сухая возгонка, тоска.
    
    На что не хватило души и отваги
         В томленьях дневных —
    То скорый и горький реванш на бумаге
    Берет в бормотаньях моих.
    
    И жизнь, что с утра под рукой западает,
         Как клавиш в гнезде,
    Бесстрашие ночью и строй обретает
    На рыхлом мучнистом листе.
    
    О, жесткий нажим этих черт, этих линий!
         Мерцает за ним
    И блеск ее глаз, лихорадочно-синий,
    И тополь под ветром сквозным.
    
    Отточенным слухом к созревшему звуку
         Прижавшись, как серп,
    Не знать бы, что так убирают разлуку,
    Снимают урон и ущерб.
    
    Что слово, на этой взращенное ниве,
         Отдарит с лихвой.
    Не знать бы, что привкус беды конструктивен
    В саднящей строке стиховой.



    Над микроскопом

    Побудь средь одноклеточных,
    Простейших водяных.
    Не спрашивай: "А мне-то что?"
    Сам знаешь - всё от них.
    
    Ну как тебе простейшие?
    Имеют ли успех
    Милейшие, светлейшие,
    Глупейшие из всех?
    
    Вот маленькая туфелька
    Ресничками гребет.
    Не знает, что за публика
    Ей вслед кричит: "Вперед!"
    
    В ней колбочек скопление,
    Ядро и вакуоль,
    И первое томление,
    И, уж конечно,- боль.
    
    Мы как на детском празднике
    И щурим левый глаз.
    Мы, как десятиклассники,
    Глядим на первый класс.


    1962


    * * *

    Не занимать нам новостей!
    Их столько каждый день
    Из городов и областей,
    Из дальних деревень.
    
    Они вмещаются едва
    В газетные столбцы,
    И собирает их Москва,
    Где сходятся концы.
    
    Есть прелесть в маленькой стране,
    Где варят лучший сыр
    И видит мельницу в окне
    Недолгий пассажир.
    
    За ней - кусты на полчаса
    И город как бы вскользь,
    Толпу и сразу - паруса,
    И всю страну - насквозь.
    
    Как будто смотришь диафильм,
    Включив большой фонарь,
    А новость - дождик, и бутыль,
    И лодка, и почтарь.
    
    Но нам среди больших пространств,
    Где рядом день и мрак,
    Волшебных этих постоянств
    Не вынести б никак.
    
    Когда по рельсам и полям
    Несется снежный вихрь,
    Под стать он нашим новостям.
    И дышит вроде них.


    1966


    Ночной дозор

    На рассвете тих и странен
    Городской ночной дозор.
    Хорошо! Никто не ранен.
    И служебный близок двор.
    
    Голубые тени башен.
    Тяжесть ружей на плече.
    Город виден и нестрашен.
    Не такой, как при свече.
    
    Мимо вывески сапожной,
    Мимо старой каланчи,
    Мимо шторки ненадежной,
    Пропускающей лучи.
    
    «Кто он, знахарь иль картежник,
    Что не гасит ночью свет?» —
    «Капитан мой! То художник.
    И, клянусь, чуднее нет.
    
    Никогда не знаешь сразу,
    Что он выберет сейчас:
    То ли окорок и вазу,
    То ли дерево и нас.
    
    Не поймешь, по правде, даже,
    Рассмотрев со всех сторон,
    То ли мы — ночная стража
    В этих стенах, то ли он».



    * * *

    О слава, ты так же прошла за дождями,
    Как западный фильм, не увиденный нами,
    Как в парк повернувший последний трамвай,—
    Уже и не надо. Не стоит. Прощай!
    
    Сломалась в дороге твоя колесница,
    На юг улетела последняя птица,
    Последний ушел из Невы теплоход.
    Я вышел на Мойку: зима настает.
    
    Нас больше не мучит желание славы,
    Другие у нас представленья и нравы,
    И милая спит, и в ночной тишине
    Пусть ей не мешает молва обо мне.
    
    Снежок выпадает на город туманный.
    Замерз на афише концерт фортепьянный.
    Пружины дверной глуховатый щелчок.
    Последняя рифма стучится в висок.
    
    Простимся без слов, односложно и сухо.
    И музыка медленно выйдет из слуха,
    Как после купанья вода из ушей,
    Как маленький, теплый, щекотный ручей.



    * * *

    Прозаик прозу долго пишет.
    Он разговоры наши слышит,
    Он распивает с нами чай.
    При этом льет такие пули!
    При этом как бы невзначай
    Глядит, как ты сидишь на стуле.
    
    Он, свой роман в уме построив,
    Летит домой, не чуя ног,
    И там судьбой своих героев
    Распоряжается, как бог.
    
    То судит их, то выручает,
    Им зонтик вовремя вручает,
    Сначала их в гостях сведет,
    Потом на улице столкнет,
    Изобразит их удивленье.
    Не верю в эти совпаденья!
    Сиди, прозаик, тих и нем.
    Никто не встретился ни с кем.


    1962


    * * *

    Расположение вещей
    На плоскости стола,
    И преломление лучей,
    И синий лед стекла.
    Сюда — цветы, тюльпан и мак,
    Бокал с вином — туда.
    Скажи, ты счастлив?— Нет.— А так?
    Почти.— А так?— О да!



    * * *

    Свежеет к вечеру Нева.
    Под ярким светом
    Рябит и тянется листва
    За нею следом.
    
    Посмотришь: рядом два коня
    На свет, к заливу
    Бегут, дистанцию храня,
    Вздымая гриву.
    
    Пока крадешься мимо них
    Путем чудесным,
    Подходит к горлу новый стих
    С дыханьем тесным.
    
    И этот прыгающий шаг
    Стиха живого
    Тебя смущает, как пиджак
    С плеча чужого.
    
    Известный, в сущности, наряд,
    Чужая мета:
    У Пастернака вроде взят.
    А им — у Фета.
    
    Но что-то сердцу говорит,
    Что все — иначе.
    Сам по себе твой тополь мчит
    И волны скачут.
    
    На всякий склад, что в жизни есть,
    С любой походкой —
    Всех вариантов пять иль шесть
    Строки короткой.
    
    Кто виноват: листва ли, ветр?
    Невы волненье?
    Иль тот, укрытый, кто так щедр
    На совпаденья?


    1969


    * * *

    Сентябрь выметает широкой метлой
    Жучков, паучков с паутиной сквозной,
    Истерзанных бабочек, ссохшихся ос,
    На сломанных крыльях разбитых стрекоз,
    Их круглые линзы, бинокли, очки,
    Чешуйки, распорки, густую пыльцу,
    Их усики, лапки, зацепки, крючки,
    Оборки, которые были к лицу.
    
    Сентябрь выметает широкой метлой
    Хитиновый мусор, наряд кружевной,
    Как если б директор балетных теплиц
    Очнулся и сдунул своих танцовщиц.
    Сентябрь выметает метлой со двора,
    За поле, за речку и дальше, во тьму,
    Манжеты, застежки, плащи, веера,
    Надежды на счастье, батист, бахрому.
    
    Прощай, моя радость! До кладбища ос,
    До свалки жуков, до погоста слепней,
    До царства Плутона, до высохших слез,
    До блеклых, в цветах, элизейских полей!



    * * *

    Снег подлетает к ночному окну,
    Вьюга дымится.
    Как мы с тобой угадали страну,
    Где нам родиться!
    
    Вьюжная. Ватная. Снежная вся.
    Давит на плечи.
    Но и представить другую нельзя
    Шубу, полегче.
    
    Гоголь из Рима нам пишет письмо,
    Как виноватый.
    Бритвой почтовое смотрит клеймо
    Продолговатой.
    
    Но и представить другое нельзя
    Поле, поуже.
    Доблести, подлости, горе, семья,
    Зимы и дружбы.
    
    И англичанин, что к нам заходил,
    Строгий, как вымпел,
    Не понимал ничего, говорил
    Глупости, выпив.
    
    Как на дитя, мы тогда на него
    С грустью смотрели.
    И доставали плеча твоего
    Крылья метели.



    Сон

    Я ли свой не знаю город?
    Дождь пошел. Я поднял ворот.
    Сел в трамвай полупустой.
    От дороги Турухтанной
    По Кронштадтской... вид туманный.
    Стачек, Трефолева... стой!
    
    Как по плоскости наклонной,
    Мимо темной Оборонной.
    Все смешалось... не понять...
    Вдруг трамвай свернул куда-то,
    Мост, канал, большого сада
    Темень, мост, канал опять.
    
    Ничего не понимаю!
    Слева тучу обгоняю,
    Справа в тень ее вхожу,
    Вижу пасмурную воду,
    Зелень, темную с исподу,
    Возвращаюсь и кружу.
    
    Чья ловушка и причуда?
    Мне не выбраться отсюда!
    Где Фонтанка? Где Нева?
    Если это чья-то шутка,
    Почему мне стало жутко
    И слабеет голова?
    
    Этот сад меня пугает,
    Этот мост не так мелькает,
    И вода не так бежит,
    И трамвайный бег бесстрастный
    Приобрел уклон опасный,
    И рука моя дрожит.
    
    Вид у нас какой-то сирый.
    Где другие пассажиры?
    Было ж несколько старух!
    Никого в трамвае нету.
    Мы похожи на комету,
    И вожатый слеп и глух.
    
    Вровень с нами мчатся рядом
    Все, кому мы были рады
    В прежней жизни дорогой.
    Блещут слезы их живые,
    Словно капли дождевые.
    Плачут, машут нам рукой.
    
    Им не видно за дождями,
    Сколько встало между нами
    Улиц, улочек и рек.
    Так привозят в парк трамвайный
    Не заснувшего случайно,
    А уснувшего навек.



    * * *

    Среди знакомых ни одна
    Не бросит в пламя денег пачку,
    Не пошатнется, впав в горячку,
    В дверях, бледнее полотна.
    В концертный холод или сквер,
    Разогреваясь понемногу,
    Не пронесет, и слава богу,
    Шестизарядный револьвер.
    
    Я так и думал бы, что бред
    Все эти тени роковые,
    Когда б не туфельки шальные,
    Не этот, издали, привет.
    Разят дешевые духи,
    Не хочет сдержанности мудрой,
    Со щек стирает слезы с пудрой
    И любит жуткие стихи.



    * * *

    Там, где на дне лежит улитка,
    Как оркестровая труба,
    Где пескари шныряют прытко
    И ждет их страшная судьба
    
    В лице неумолимой щуки,-
    Там нимфы нежные живут,
    И к нам протягивают руки,
    И слабым голосом зовут.
    
    У них особые подвиды:
    В ручьях красуются наяды,
    Среди густых дерев - дриады,
    И в море синем - нереиды.
    
    Их путать так же неприлично,
    Как, скажем, лютик водяной,
    И африканский, необычный,
    И ядовитый луговой.
    
    Отнюдь не праздное всезнайство!
    Поэт, усилий не жалей,
    Не запускай свое хозяйство
    И будь подробен, как Линней.


    1962


    * * *

    Телефонный звонок и дверной -
    Словно ангела два надо мной.
    Вот сорвался один и летит,
    Молоточек в железку стучит.
    В это время другой со стены
    Грянул вниз - и с другой стороны.
    И, серебряным звоном звеня,
    Разрывают на части меня.
    И дерутся, пока я стою,
    За бессмертную душу мою.
    Ноги - к двери, а к трубке - рука,
    Вот и замерли оба звонка.
    Телефонный звонок и дверной -
    Словно ангела два надо мной.
    Опекают меня и хранят.
    Все в порядке, покуда звонят.


    1962


    * * *

    Уехав, ты выбрал пространство,
    Но время не хуже его.
    Действительны оба лекарства:
    Не вспомнить теперь ничего.
    Наверное, мог бы остаться —
    И был бы один результат.
    Какие-то степи дымятся,
    Какие-то тени летят.
    Потом ты опомнишься: где ты?
    Неважно. Допустим, Джанкой.
    Вот видишь: две разные Леты,
    А пить все равно из какой.



    Фотография

    Под сквозными небесами,
    Над пустой Невой-рекой
    Я иду с двумя носами
    И расплывчатой щекой.
    
    Городской обычный житель.
    То, фотограф, твой успеx.
    Ты заснял меня, любитель,
    Безусловно, лучше всеx.
    
    Непредвиденно и дико,
    Смазав четкие края,
    Растянулась на два мига
    Жизнь мгновенная моя.
    
    Неподвижностю не связан,
    С уxом где-то на губе,
    Я во времени размазан
    Между пунктом "А" и "Б".
    
    Прижимаясь к парапету,
    Я куда-то так бегу,
    Что меня почти что нету
    На пустынном берегу.
    
    Дома скажут: "Очень мило!
    Почему-то три руки..."
    Я отвечу: "Так и было!
    Это, право, пустяки".


    1966


    * * *

    Чего действительно хотелось,
    Так это города во мгле,
    Чтоб в небе облако вертелось
    И тень кружилась по земле.
    
    Чтоб смутно в воздухе неясном
    Сад за решеткой зеленел
    И лишь на здании прекрасном
    Шпиль невысокий пламенел.
    
    Чего действительно хотелось,
    Так это зелени густой,
    Чего действительно хотелось,
    Так это площади пустой.
    
    Горел огонь в окне высоком,
    И было грустно оттого,
    Что этот город был под боком
    И лишь не верилось в него.
    
    Ни в это призрачное небо,
    Ни в эти тени на домах,
    Ни в самого себя, нелепо
    Домой идущего впотьмах.
    
    И в силу многих обстоятельств
    Любви, схватившейся с тоской,
    Хотелось больших доказательств,
    Чем те, что были под рукой.



    * * *

    Человек привыкает
    Ко всему, ко всему.
    Что ни год получает
    По письму, по письму
    
    Это в белом конверте
    Ему пишет зима.
    Обещанье бессмертья -
    Содержанье письма.
    
    Как красив ее почерк!-
    Не сказать никому.
    Он читает листочек
    И не верит ему.
    
    Зимним холодом дышит
    У реки, у пруда.
    И в ответ ей не пишет
    Никогда, никогда.



    Шашки

    Я представляю все замашки
    Тех двух за шахматной доской.
    Один сказал: "Сыграем в шашки?
    Вы легче справитесь с тоской".
    
    Другой сказал: "К чему поблажки?
    Вам не понять моей тоски.
    Но если вам угодно в шашки,
    То согласитесь в поддавки".
    
    Ах, как легко они играли!
    Как не жалели ничего!
    Как будто по лесу плутали
    Вдали от дома своего.
    
    Что шашки? Взглядом умиленным
    Свою скрепляли доброту,
    Под стать уступчивым влюбленным,
    Что в том же прятались саду.
    
    И в споре двух великодуший
    Тот, кто скорее уступал,
    Себе, казалось, делал хуже,
    Но, как ни странно, побеждал.


    1966


    * * *

    Эти сны роковые - вранье!
    А рассказчикам нету прощенья,
    Потому что простое житье
    Безутешней любого смещенья.
    
    Ты увидел, когда ты уснул,
    Весла в лодке и камень на шее,
    А к постели придвинутый стул
    Был печальней в сто раз и страшнее.
    
    По тому, как он косо стоял,-
    Ты б заплакал, когда б ты увидел,-
    Ты бы вспомнил, как смертно скучал
    И как друг тебя горько обидел.
    
    И зачем - непонятно - кричать
    В этих снах, под машины ложиться,
    Если можно проснуться опять -
    И опять это все повторится.


    1966


    * * *

    Я к ночным облакам за окном присмотрюсь, 
    Отодвинув тяжелую штору.
    Был я счастлив — и смерти боялся. Боюсь 
    И сейчас, но не так, как в ту пору. 
    
    Умереть — это значит шуметь на ветру
    Вместе с кленом, глядящим понуро.
    Умереть — это значит попасть ко двору 
    То ли Ричарда, то ли Артура. 
    
    Умереть — расколоть самый твердый орех,  
    Все причины узнать и мотивы. 
    Умереть — это стать современником всех, 
    Кроме тех, кто пока еще живы.





    Всего стихотворений: 34



    Количество обращений к поэту: 5990




    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия