Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений
Переводы русских поэтов на другие языки

Русская поэзия >> Вера Михайловна Инбер

Вера Михайловна Инбер (1890-1972)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Васька свист в переплете

       В. Ч.
    
    1. Что происходило в пивной
    
    Как ни странно, но вобла была
    (И даже довольно долго)
    Живой рыбой, которая плыла
    Вниз по матушке по Волге.
    
    А горох рос вдоль степных сел
    И завитком каждым
    Пил дождь, когда он шел,
    А не то - умирал от жажды.
    
    Непохожая жизнь у них,
    И разно бы надо есть их.
    А к пиву во всех пивных
    Их подают вместе.
    
    И вобла слушает - поют
    О Волге, ее отчизне,
    А горох смотрит - люди пьют,
    Как сам он пил при жизни.
    
    Воблу ест и горох жует
    Васька Свист, молодец и хват.
    Черные краги, в петлице Добролет,
    Во рту папироса Дукат.
    
    Вдруг гороховый стал ком
    В горле у Васьки Свиста:
    В картузике с козырьком,
    Картиночка, красота -
    
    Вошла, как будто бы отдохнуть
    (С нею никто не вошел),
    И спокойно так говорит: "Кто-нибудь,
    Вытрите мне этот стол".
    
    "Кто-нибудь" в грязном фартуке стол обтер,
    Села она у стены.
    Васька Свист глядит на нее в упор,
    А она хоть бы хны.
    
    На эстраду гитарный спец влез,
    Дзинь-дзинькает так и так.
    Разносят раков-деликатес:
    Сорок копеек рак.
    
    Васька Свист за соседний стол глядит
    И, опутан гитарной игрой,
    Двух раков берет в кредит,-
    Один, между прочим, с икрой.
    
    Васька Свист на вид хотя и прост,
    Но он понимает людей.
    Он берет рака за алый хвост
    И, как розу, подносит ей.
    
    Рвись, гитара, на тонкой ноте.
    Васька Свист, любовь тая:
    - Отчего ж, говорит, вы не пьете,
    Гражданочка вы моя.
    
    И вот за столиком уже двое.
    Ах, ручка - живой магнит.
    Ах картузик, зачем он так ловко скроен,
    Зачем он так крепко сшит.
    
    И вобла, рыбьи глаза сузив,
    Слушает час подряд,
    Что говорит шерстяной картузик
    И что папироса Дукат.
    
    Картузик шепчет: - Решайся сразу.
    Ты, видать, таков.
    Вырезать стекло алмазом -
    Пара пустяков.
    
    Зашибешь, говорит, классно,
    Кошельки готовь.
    Ты, говорит, возьмешь, говорит, себе, говорит, кассу.
    И, говорит, мою, говорит, любовь.
    
    Звенит, рассыпается струнный лад,
    Гороховый говорок.
    Выходит за дверь папироса Дукат,
    И рядом с ней козырек.
    
    2. Что сказал милиционер своему начальнику
    
    Нога шибко болит. За стул
    Спасибо, товарищ начальник.
    Стою это я на своем посту,
    А пост у меня дальний.
    
    Стою в порядке. Свисток в руке.
    Происшествий нет. Луна тут.
    (В эту пору в березняке
    До чего соловьи поют!)
    
    Вдруг вижу: идет с угла
    (А я отродясь не пил)
    Женщина, в чем мать родила.
    На голове кэпи.
    
    Годов, примерно, двадцати.
    Ну, думаю, однако...
    А она: "Яшенька, не свисти",-
    А я, как на грех, Яков.
    
    Голос нежный. Глазища - вот.
    Руку, товарищ начальник, жмет,
    Девушка - первый сорт.
    Эх, думаю, чорт.
    
    Делаю два шага.
    Вдруг, слышу, стекло - звяк...
    Бросил девку, схватил наган,
    Эх, думаю, дурак.
    
    Кинулся за дрова.
    Здесь, думаю, где-нибудь.
    Он - выстрел. Я два.
    Он мне в ногу. Я ему в грудь.
    
    Дело его слабо.
    Я же, хоть я и цел,
    Виновен в том, что бабу
    Я не предусмотрел.
    
    3. Что сказал в больнице дежурный врач
    
    Пульс сто двадцать.
    Сердечная сумка задета.
    Начнет задыхаться -
    Впрыскивайте вот это.
    
    Хоронить еще рано,
    Лечить уже поздно.
    Огнестрельная рана.
    Положенье серьезно.
    
    4. Что сказал перед смертью Васька Свист
    
    Поглядела карым глазом.
    "Ты, видать, таков:
    Вырезать стекло алмазом -
    Пара пустяков".
    
    Что касается бокса -
    Я, конечно, на ять
    Почему я разлегся,
    Когда надо бежать?!
    
    Потихоньку вылазьте,
    Не споткнитесь, как я.
    Дайте ручку на счастье,
    Золотая моя.
    
    Как ее имя?
    Кто это?.. Стой!..
    Восемь гривен
    Я должен в пивной.
    
    Крышка. Убили.
    Главное - жжет
    В плохой ты, Василий,
    Попал переплет...
    
    5. Что было написано в газете
    
    Ограбленье склада (петит),
    Обдуманное заране.
    Товар найден.
    Грабитель убит.
    Милиционер ранен.



    Вполголоса

               К годовщине Октября
    
                1
    
    Даже для самого красного слова
    Не пытаюсь притворяться я.
    Наша память — это суровая
    Неподкупная организация.
    Ведет учет без пера и чернила
    Всему, что случилось когда-либо.
    Помнит она только то, что было,
    А не то, что желали бы.
    Например, я хотела бы помнить о том,
    Как я в Октябре защищала ревком
    С револьвером в простреленной кожанке.
    А я, о диван опершись локотком,
    Писала стихи на Остоженке.
    Я писала лирически-нежным пером.
    Я дышала спокойно и ровненько,
    Л вокруг, отбиваясь от юнкеров,
    Исходили боями Хамовники.
    Я хотела бы помнить пороховой
    Дым на улице Моховой,
    Возле университета.
    Чуя смертный полет свинца,
    Как боец и жена бойца,
    Драться за власть Советов,
    Невзирая на хлипкий рост,
    Ходить в разведку на Крымский мост.
    Но память твердит об одном лишь:
    «Ты этого, друг мой, не помнишь».
    История шла по стране напрямик,
    Был полон значения каждый миг,
    Такое не повторится.
    А я узнала об этом из книг
    Или со слов очевидцев.
    А я утопала во дни Октября
    В словесном шитье и кройке.
    Ну что же! Ошибка не только моя,
    Но моей социальной прослойки.
    Если б можно было, то я
    Перекроила бы наново
    Многие дни своего бытия
    Закономерно и планово.
    Чтоб раз навсегда пробиться сквозь это
    Напластование фактов,
    Я бы дала объявленье в газету,
    Если б позволил редактор:
    «Меняю уютное, светлое, теплое,
    Гармоничное прошлое с ванной —
    На тесный подвал с золотушными стеклами,
    На соседство гармоники пьяной».
    Меняю. Душевною болью плачу.
    Но каждый, конечно, в ответ: «Не хочу».
    
                2
    
    Пафос мне не свойствен по природе.
    Буря жестов. Взвихренные волосы.
    У меня, по-моему, выходит
    Лучше то, что говорю вполголоса.
    И сейчас средь песенного цикла,
    Вызванного пафосом торжеств,
    К сожаленью, слаб, как я привыкла,
    Голос мой. И не широк мой жест.
    Но пускай не громко, неужели
    Не скажу о том, что, может быть,
    Есть и у поэта достиженья,
    О которых стоит говорить?
    Он (поэт), который с неохотой
    Оторвался от былой главы,
    Он, который в дни переворота
    С революциями был на «вы»,
    Он, который, вырванный с размаху
    Из своих ненарушимых стeн,
    Был подвержен страху смерти, страху
    Жизни, страху перемен,—
    Он теперь, хоть он уже не молод
    И осталась жизни только треть,
    Меньше ощущает жизни холод
    И не так боится умереть.
    И ему почти уже неведом
    Страх перед последнею межой.
    Это есть поэтова победа
    Над своей старинною душой.
    И, живя и ярче и полнее,
    Тот, о ком сейчас я говорю,
    Это лучшее, что он имеет,
    Отдает сегодня Октябрю.


    1932


    Домой, домой!..

         1
    
    Скворец-отец,
    Скворчиха-мать
    И молодые скворушки
    Сидели как-то вечерком
    И оправляли перышки.
    Склонялись головы берез
    Над зеркалом пруда,
    Воздушный хоровод стрекоз
    Был весел, как всегда.
    И белка огненным хвостом
    Мелькала в ельнике густом.
    «А не пора ли детям спать?—
    Сказал скворец жене.—
    Нам надобно потолковать
    С тобой наедине».
    И самый старший из птенцов
    Затеял было спор:
    «Хотим и мы в конце концов
    Послушать разговор».
    А младшие за ним: «Да, да,
    Вот так всегда, вот так всегда».
    Но мать ответила на то:
    «Мыть лапки, и — в гнездо!»
    Когда утихло все кругом,
    Скворец спросил жену:
    «Ты слышала сегодня гром?»
    Жена сказала: «Ну?» —
    «Так знай, что это не гроза,
    А что — я не пойму.
    Горят зеленые леса,
    Река — и та в дыму.
    Взгляни, вон там из-за ветвей,
    Уже огонь и дым.
    На юг, чтобы спасти детей,
    Мы завтра же летим».
    Жена сказала: «Как на юг?
    Они же только в школе.
    Они под крыльями, мой друг,
    Натрут себе мозоли.
    Они летали, ну, раз пять
    И только до ворот.
    Я начала лишь объяснять
    Им левый поворот.
    Не торопи их, подожди.
    Мы полетим на юг,
    Когда осенние дожди
    Начнут свое тук-тук».
    И все же утром, будь что будь,
    Скворец решил: «Пора!»
    Махнула белка: «В добрый путь,
    Ни пуха ни пера!»
    
             2
    
    И вот на крылышках своих
    Птенцы уже в пути.
    Отец подбадривает их:
    «Лети, сынок, лети.
    И ничего, что ветер крут.
    И море не беда.
    Оно — как наш любимый пруд,
    Такая же вода.
    Смелее, дочка, шире грудь».—
    «Ах, папа, нам бы отдохнуть!» -
    Вмешалась мать:
    «Не плачьте,
    Мы отдохнем на мачте.
    Снижайтесь. Левый поворот.
    Как раз под нами пароход,
    Его я узнаю».
    Но это был военный бот,
    Он вел огонь в бою.
    Он бил по вражеским судам
    Без отдыха и сна,
    За ним бурлила по пятам
    Горячая волна.
    «Горю, спасайте же меня!» —
    Вскричал один птенец.
    Его лизнул язык огня,
    И это был конец.
    «Мой мальчик»,— зарыдала мать
    «Мой сын»,— шепнул отец.
    И снова лётное звено,
    В разрывах огневых,
    Летит, утратив одного,
    Спасая остальных.
    
             3
    
    И, наконец, навстречу им
    Раскинулся дугой,
    За побережьем золотым
    Оазис голубой.
    Туда слетелись птицы
    Со всех концов земли:
    Французские синицы,
    Бельгийские щеглы,
    Норвежские гагары,
    Голландские нырки.
    Трещат сорочьи пары,
    Воркуют голубки.
    Успели отдышаться
    От пушек и бойниц.
    Глядят — не наглядятся
    На здешних райских птиц.
    Одна, с жемчужным хохолком,
    На розовой ноге,
    Вся отразилась целиком
    В лазоревой воде.
    Другая в воздухе парит,
    Готовая нырнуть,
    И чистым золотом горит
    Оранжевая грудь.
    А третья, легкая, как пух,
    И синяя, как ночь,
    Передразнила этих двух
    И улетела прочь.
    Плоды, их пряный аромат,
    Обилие сластей —
    Все это настоящий клад
    Для северных гостей.
    Но с каждым днем все тише
    Их щебет, все слабей.
    По черепичной крыше
    Тоскует воробей.
    Исплакалась сорока,
    Что ей невмоготу,
    Что ветер тут — сирокко —
    Разводит духоту.
    Ей зимородок вторит:
    «Я к зною не привык.
    И до чего же горек
    Мне сахарный тростник».
    А ласточки-касатки
    Летают без посадки,
    Все ищут целый день
    Колодец и плетень.
    И стал благословенный юг
    Казаться всем тюрьмой.
    Все чаще слышалось вокруг:
    «Хотим домой, домой!»—
    «Домой, всем хищникам на зло!—
    Журавль провозгласил.—
    Кто «за», прошу поднять крыло».
    И точно ветром их взмело,
    Взлетели сотни крыл.
    
             4
    
    И в сторону родных границ,
    Дорогою прямой,
    Под облаками туча птиц
    Легла на курс — домой.
    А подмосковные скворцы,
    Знакомая семья,
    Какие стали молодцы
    И дочь и сыновья.
    Как им легко одолевать
    И ветер и мокреть.
    Как чтут они отца и мать,
    Успевших постареть.
    «Гляди-ка, мама, вон корабль,
    И папа отдохнет».—
    «Вниманье,— приказал журавль,
    Разведчики, вперед!»
    И донесли кукушки,
    Что весел рулевой
    И что чехлами пушки
    Укрыты с головой.
    Противник незаметен,
    Повсюду тишина.
    И, видимо, на свете
    Окончилась война.
    И начали садиться
    На плотные чехлы:
    Французские синицы,
    Бельгийские щеглы.
    Счастливых щебетаний
    И возгласов не счесть.
    Щебечут на прощанье
    Друг другу обещанье:
    «Напишем. Перья есть!»
    И разлетелся птичий хор
    По множеству дорог.
    Но долго боевой линкор
    Забыть его не мог.
    Все слушал, напрягая слух,
    Глядел на облака,
    И все садился легкий пух
    На куртку моряка.
    
             5
    
    Еще стояли холода
    Во всей своей красе.
    Еще белели провода
    Можайского шоссе.
    Один подснежник-новичок
    Задумал было встать,
    Уже приподнял колпачок
    И спрятался опять.
    В мохнатом инее седом
    Столетняя сосна.
    И все же где-то подо льдом
    Уже журчит весна.
    С деревьев белые чепцы
    Вот-вот уже спадут.
    «Мы дома,— говорят скворцы,
    Мы не замерзнем тут».
    Летят над зеркалом пруда,
    Где отражен рассвет.
    А вдруг скворешня занята?
    А вдруг скворешни нет?
    Но белка голубым хвостом
    Махнула в ельнике густом:
    «Привет, друзья, привет!
    Как долетели? Как дела?
    Я вам квартиру сберегла,
    Я там ремонт произвела,
    Живите в ней сто лет...»
    Умывшись с головы до ног,
    Уселись старики-скворцы
    В скворешне на порог,
    Сказали: «Мы уж не певцы,
    А ты вот спой, сынок».
    Еще застенчивый юнец
    Сначала все робел,
    Насвистывал. И, наконец,
    Настроившись, запел.
    О том, какие бы пути
    Куда бы ни вели,
    Но в целом свете не найти
    Милей родной земли.
    Он разливался ручейком,
    Как будто был апрель,
    Как будто маленьким смычком
    Выделывая трель.
    Она из глубины души
    Легко лилась в эфир.
    Как эти песни хороши,
    И как прекрасен мир!



    * * *

    Желтее листья. Дни короче
    (К шести часам уже темно),
    И так свежи сырые ночи,
    Что надо закрывать окно.
    
    У школьников длинней уроки,
    Дожди плывут косой стеной,
    Лишь иногда на солнцепеке
    Еще уютно, как весной.
    
    Готовят впрок хозяйки рьяно
    Грибы и огурцы свои,
    И яблоки свежо-румяны,
    Как щеки милые твои.


    1920


    * * *

    Забыла все: глаза, походку, голос,
    Улыбку перед сном;
    Но все еще полна любовью, точно колос
    	Зерном.
    
    Но все еще клонюсь. Идущий мимо,
    Пройди, уйди, не возвращайся вновь:
    Еще сильна во мне, еще неодолима
    	Любовь.


    1919


    * * *

    Лучи полудня тяжко пламенеют.
    Вступаю в море, и в морской волне
    Мои колена смугло розовеют,
    Как яблоки в траве.
    
    Дышу и растворяюсь в водном лоне,
    Лежу на дне, как солнечный клубок,
    И раковины алые ладоней
    Врастают в неподатливый песок.
    
    Дрожа и тая, проплывают челны.
    Как сладостно морское бытие!
    Как твердые и медленные волны
    Качают тело легкое мое!
    
    Так протекает дивный час купанья,
    И ставшему холодным, как луна,
    Плечу приятны теплые касанья
    Нагретого полуднем полотна.


    1919


    Москва в Норвегии

    Облаков колорит
    О зиме говорит.
    Пахнет влагой и хвоей,
    Как у нас под Москвою.
    Мох лежит под сосной,
    Как у нас под Москвой.
    Все как дома,
    И очень знакомо.
    Только воздух не тот,
    Атмосфера не та,
    И от этого люди другие,
    Только люди не те, что у нас,
    И на вас
    Не похожи, мои дорогие.
    Дорогие друзья, я писала не раз,
    Что разлука — большая обуза.
    Что разлука — змея.
    И действительно, я
    Не должна уезжать из Союза.
    За границей легко только первые дни,
    В магазине прилавок наряден.
    (До чего хороши
    Эти карандаши,
    Эти перья и эти тетради!)
    А какие здесь есть города! Например,
    Старый Берген, который недаром
    (Это скажет вам каждый порядочный гид)
    Знаменит
    Своим рыбным базаром.
    Голубая макрель, золотая треска
    На холодном рассвете багровом.
    Я взглянула на рыбу —
    И в сердце тоска
    Вдруг впилась мне крючком рыболовным.
    Я припомнила ясно: в корзине, в ведре ль,
    Распластав плавников острия,
    Та же белая в синих полосках макрель,
    Только звали ее «скумбрия».
    И какая чудесная юность была
    В те часы на песке под горой!
    И какая огромная жизнь пролегла
    Между этой и той скумбрией!
    И печаль об исчезнувшей прелести дней
    Полоснула меня, как ножом.
    И подумала я: «Ничего нет грустней
    Одиночества за рубежом».
    Только вижу: у рыбного ряда стоит,
    Упершись рукавицей в бедро,
    В сапогах и брезенте, назад козырек,
    Ну, точь-в-точь паренек
    Из метро.
    Я невольно воскликнула: «Ах ты,
    Из какой это вылез он шахты?»
    Он ко мне по-норвежски (а я ни гугу),
    По-иному он, вижу, не слишком.
    Неужели же, думаю, я не смогу
    Побеседовать с этим парнишкой?
    И, доставши блокнот, так, чтоб он увидал.
    На прилавке под рыбным навесом
    Я рисую родимого моря овал
    И пишу по-латински «Odessa».
    И тогда паренек на чужом берегу
    Улыбается мне, как рыбак рыбаку.
    Паренек улыбается мне от души,
    Он берет у меня карандаш.
    (До чего хороши
    Эти карандаши,
    Если держит их кто-нибудь наш!)
    Он выводит знакомое слово «Moskwa».
    И от этого слова — лучи.
    (До чего хорошо, что иные слова
    Даже в дальних краях горячи!)
    Он приветствует в эту минуту Союз,
    Он глядит хорошо и всерьез.
    И, содрав рукавицу и сбросив картуз,
    Он трясет мою руку до слез.
    Хорошо, что на грусть мы теряем права
    И что, как бы он ни был далек,
    Человек с удивительным словом «Москва»
    Не бывает нигде одинок.


    1934


    На мотив народной песни

    Всю-то я вселенную проехал,
    Любовался блеском всех светил.
    Мне и тучи были не помехой,
    Мне и гром препятствий не чинил.
    
    Молния однажды между пальцев
    У меня скользнула невзначай.
    И кометы, вечные скитальцы,
    Мне кричали: «Здравствуй и прощай!»
    
    Я гостил у радуги под кровом,
    Подходил я к солнца рубежам.
    Видел я, как в облаке пуховом
    Месяц новорожденный лежал.
    
    Из конца в конец, по звездным вехам,
    Даже Млечный путь я обошел...
    Всю-то я вселенную проехал,
    Но второй России не нашел.


    1943


    Наша биография

    Лошадка добрая моя,
    По имени Пегас,
    Ты тут как тут, чуть только
    Отдам тебе приказ.
    Не будь бы этого, беда —
    Ходить бы мне пешком.
    И только редко, иногда,
    Ты молвишь мне тишком:
    «Хозяюшка, повремени,
    Дозволь передохнуть.
    Невыносимые ремни
    Мне натрудили грудь.
    Путей-дорог не разузнав.
    Я попадал в затор.
    Карабкаясь по крутизнам,
    Я ноги поистер».
    Пегашка, верный мой конек,
    Друг сердца моего,
    Чтоб ты чего-нибудь не мог.—
    Не может быть того.
    Твоя испытанная прыть
    Другим коням пример.
    А ну-ка... надо повторить
    И взять вон тот барьер...
    Но надо думать, как-никак
    Настанет день такой,
    Когда удастся, мой бедняк,
    Уйти нам на покой.
    Оставив небогатый кров,
    Неприхотливый скарб,
    Возьмем с тобой последний ров,
    Последний наш эскарп.
    Перемахнем через плато,
    А там — ручей и луг,
    Где будет нами испито
    Спокойствие, мой друг.
    Старинный рыцарский пейзаж,
    Приют усталых душ;
    Кому придет такая блажь —
    Искать такую глушь!
    Живем мы, дней не торопя,
    Спокойные душой.
    Тревожу редко я тебя
    Прогулкой небольшой.
    Но чу!.. Из-за кольца лесов
    Донесся в наш приют
    Какой-то звук, какой-то зов —
    И ты уж тут как тут.
    «Хозяюшка, поторопись!
    Темнеет. Путь далек.
    Попробуем сначала рысь,
    А там пойдем в галоп».
    И снова, юные, как встарь,
    Летим, барьер беря.
    Горит над нами, как янтарь,
    Закатная заря...
    И так, покуда не погас
    Вечерний этот свет,
    Мы неразлучны, мой Пегас,
    И нам покоя нет.
    Все тот же путь, все тот же кров,
    На радости скупой.
    И так — пока могильный ров
    Нас не возьмет с тобой.


    1945


    О мальчике с веснушками

    Бывают на свете
    Несчастные дети.
    Ребенок — ведь он человек.
    Веснушек у Боба
    Ужасно как много,
    И ясно, что это навек.
    
    Ресницы и брови
    Краснее моркови,
    Глаза, как желток. А лицо —
    Сплошная веснушка,
    Как будто кукушка
    Большое снесла яйцо.
    
    Кто зло, кто без злобы
    Смеется над Бобом.
    Соседская лошадь — и та,
    Впрягаясь в тележку,
    Скрывает усмешку
    Особым движеньем хвоста.
    
    И Боб, это зная,
    Робеет, хотя и
    Ни в чем остальных не глупей.
    Он первый из школы
    Усвоил глаголы
    И нрав десятичных дробей.
    
    Ведь как бы иначе
    Решал он задачи
    Для девочки с ближней скамьи
    Для маленькой Дороти
    С бантом на вороте,
    Из строгой-престрогой семьи.
    
    И Дороти, ради
    Ответа в тетради,
    Сулит ему дружбу по гроб.
    Но после урока
    Домой одиноко
    Уходит веснушчатый Боб.
    
    И думает: кто же
    К нему расположен,
    Понятно, из тех, кто не слеп.
    Как выбиться в люди,
    И как же он будет
    Себе зарабатывать хлеб.
    
    И, лежа в постели,
    Грустит,— неужели
    Он так-таки в цирк не пойдет,
    Где звери и маги,
    Которые шпаги
    Глотают, как мы — бутерброд...
    
    Но как-то на крыше
    Прочел он афиши,
    Что фирме Дринкоутер и Грей
    Нужны для рекламы
    Мужчины и дамы
    С веснушками, и поскорей.
    
    Пришел он последний.
    Все стулья в передней —
    Все занято было сплошь, но
    Напрасная проба,—
    С веснушками Боба
    Тягаться им было смешно.
    
    Дринкоутер и Грей
    Поглядел из дверей
    На Боба и был восхищен.
    Другие веснушки
    Шепнули друг дружке,
    Что, видно, прием прекращен.
    
    Условия были:
    Помесячно или
    Полдоллара в день и еда
    Из лучшей колбасной.
    Спросили: «Согласны?»
    И Боб им ответил, что да.
    
    И профили Боба
    По ниточке строго
    В длину разделили, как флаг.
    Один для контраста
    Намазали пастой,
    Другой же оставили так.
    
    И стало понятно,
    Что рыжие пятна
    Теперь уже снега белей.
    «Леченье приятно,
    Образчик бесплатно
    На складе Дринкоутер и Грей.
    
    Поверьте успеху!»
    И вот на потеху
    Всем людям и всем лошадям,
    Решимости полон,
    Двухцветный пошел он
    По улицам и площадям.
    
    Пускай посторонние
    Люди и кони
    Смеются. Ему нипочем.
    Полдоллара — это
    Такая монета,
    Что в цирк он пройдет богачом.
    
    Но даже в столице —
    Стотысячелицей —
    Хотя и не часто, но ведь
    Бывают же встречи
    Такие, что лечь и —
    Немедленно же умереть.
    
    И Боб, как картофель
    Отрезавший профиль
    И на день продавший купцу,
    С тактичной, хорошей
    Соседскою лошадью
    Встретился мордой к лицу.
    
    И в сторону Бобью
    Взглянув исподлобья,
    Та лошадь заржала смеясь:
    «Да это не Боб ли?»
    И даже оглобли
    Присели от хохота в грязь.
    
    И Боб, уничтоженный,
    Обмер до дрожи,
    И профиль — не тот, а другой,
    Стал розовым очень
    От этой пощечины,
    Данною честной ногой.
    
    И красный, толкая
    Дома и трамваи,
    Срывая с одежды плакат
    С различными пломбами,
    Пестрою бомбой
    Влетел он в аптекарский склад.
    
    «Дринкоутер и Грей!
    Пред лицом лошадей
    Позорно порочить людей!
    Мне денег не надо,
    Нужна мне помада!
    Прощайте, Дринкоутер и Грей.
    
    Я вынесу стойко
    Хоть голод, какой кол-
    басою меня ни корми!»
    И с гордой осанкой,
    Без денег, но с банкой
    Боб вышел и хлопнул дверьми.
    
    Судьба — лотерея:
    Дринкоутер и Грея
    Скосили плохие дела,
    А Бобу не цирк, а
    Веснушечья стирка
    Гораздо важнее была.
    
    И с этого часа
    Он староста класса,
    Он ставит спектакли зимой.
    И девочку Дороти,
    Лучшую в городе,
    Он провожает домой.


    1927


    * * *

    Прохладнее бы кровь и плавников бы пара,
    И путь мой был бы прям.
    Я поплыла б вокруг всего земного шара
    По рекам и морям.
    
    Безбровый глаз глубоководной рыбы,
    И хвост, и чешуя...
    Никто на свете, даже ты бы,
    Не угадал, что это я.
    
    В проеденном водой и солью камне
    Пережидала б я подводный мрак,
    И сквозь волну казалась бы луна мне
    Похожей на маяк.
    
    Была бы я и там такой же слабой,
    Как здесь от суеты.
    Но были бы ко мне добрее крабы,
    Нежели ты.
    
    И пусть бы бог хранил, моря волнуя,
    Тебя в твоих путях,
    И дал бы мне окончить жизнь земную
    В твоих сетях.


    1920


    Пять ночей и дней

       (На смерть Ленина)
    
    И прежде чем укрыть в могиле
    Навеки от живых людей,
    В Колонном зале положили
    Его на пять ночей и дней...
    
    И потекли людские толпы,
    Неся знамена впереди,
    Чтобы взглянуть на профиль желтый
    И красный орден на груди.
    
    Текли. А стужа над землею
    Такая лютая была,
    Как будто он унес с собою
    Частицу нашего тепла.
    
    И пять ночей в Москве не спали
    Из-за того, что он уснул.
    И был торжественно-печален
    Луны почетный караул.
    


    1924


    Сеттер Джек

    Собачье сердце устроено так:
    Полюбило — значит, навек!
    Был славный малый и не дурак
    Ирландский сеттер Джек.
    
    Как полагается, был он рыж,
    По лапам оброс бахромой,
    Коты и кошки окрестных крыш
    Называли его чумой.
    
    Клеенчатый нос рылся в траве,
    Вынюхивал влажный грунт;
    Уши висели, как замшевые,
    И каждое весило фунт.
    
    Касательно всяких собачьих дел
    Совесть была чиста.
    Хозяина Джек любил и жалел,
    Что нет у него хвоста.
    
    В первый раз на аэродром
    Он пришел зимой, в снег.
    Хозяин сказал: «Не теперь, потом
    Полетишь и ты, Джек!»
    
    Биплан взметнул снежную пыль,
    У Джека — ноги врозь:
    «Если это автомобиль,
    То как же оно поднялось?»
    
    Но тут у Джека замер дух:
    Хозяин взмыл над людьми.
    Джек сказал: «Одно из двух —
    Останься или возьми!»
    
    Но его хозяин все выше лез,
    Треща, как стрекоза.
    Джек смотрел, и вода небес
    Заливала ему глаза.
    
    Люди, не заботясь о псе,
    Возились у машин.
    Джек думал: «Зачем все,
    Если нужен один?»
    
    Прошло бесконечно много лет
    (По часам пятнадцать минут),
    Сел в снег летучий предмет,
    Хозяин был снова тут...
    
    Пришли весною. Воздушный причал
    Был бессолнечно-сер.
    Хозяин надел шлем и сказал:
    «Сядьте и вы, сэр!»
    
    Джек вздохнул, почесал бок,
    Сел, облизнулся, и в путь!
    Взглянул вниз и больше не смог,—
    Такая напала жуть.
    
    «Земля бежит от меня так,
    Будто я ее съем.
    Люди не крупнее собак,
    А собак не видно совсем».
    
    Хозяин смеется. Джек смущен
    И думает: «Я свинья:
    Если это может он,
    Значит, могу и я».
    
    После чего спокойнее стал
    И, повизгивая слегка,
    Только судорожно зевал
    И лаял на облака.
    
    Солнце, скрытое до сих пор,
    Согрело одно крыло.
    Но почему задохнулся мотор?
    Но что произошло?
    
    Но почему земля опять
    Стала так близка?
    Но почему начала дрожать
    Кожаная рука?
    
    Ветер свистел, выл, сек
    По полным слез глазам.
    Хозяин крикнул: «Прыгай, Джек,
    Потому что... ты видишь сам!»
    
    Но Джек, припав к нему головой
    И сам дрожа весь,
    Успел сказать: «Господин мой,
    Я останусь здесь...»
    
    На земле уже полумертвый нос
    Положил на труп Джек,
    И люди сказали: «Был пес,
    А умер, как человек».


    1925


    * * *

    Скупа в последней четверти луна.
    Встает неласково, зарей гонима,
    Но ни с какой луною не сравнима
    Осенней звездной ночи глубина.
    
    Не веет ветер. Не шумит листва.
    Молчание стоит, подобно зною.
    От Млечного Пути кружится голова,
    Как бы от бездны под ногою.
    
    Не слышима никем, проносится звезда,
    Пересекая путь земного взгляда.
    И страшен звук из темной глуби сада,
    Вещающий падение плода.


    1920


    * * *

    Такой туман упал вчера,
    Так волноваться море стало,
    Как будто осени пора
    По-настоящему настала.
    
    А нынче свет и тишина,
    Листва медлительно желтеет,
    И солнце нежно, как луна,
    Над садом светит, но не греет.
    
    Так иногда для, бедных, нас
    В болезни, видимо опасной,
    Вдруг наступает тихий час,
    Неподражаемо прекрасный.


    1920


    Товарищ виноград

    У апельсина кожура
    Красней гусиных лап.
    На родине была жара,
    А нынче он озяб.
    Такой тут ветер ледяной,
    Что стынут даже сосны.
    А он, подумайте, в одной
    Обертке папиросной.
    Впервые снежных звездочек
    Он увидал полет,
    Застыл до самых косточек
    И превратился в лед.
    Покрыт пупырышками весь
    Бедняга-апельсин.
    Он люто замерзает здесь,
    Да и не он один.
    Вот персик. Он тепло одет,
    На нем пушистый ворс,
    На нем фланелевый жилет,
    И все же он замерз.
    А золотистый виноград,
    Приехав ночью в Ленинград,
    Увидел утром Летний сад
    И кинулся к нему.
    Он видел — статуи стоят.
    И думал: «Я — в Крыму.
    Пройдет еще немного дней,
    Загар покроет их...»
    Раздетых мраморных людей
    Он принял за живых.
    Но скоро бедный южный гость
    Лежал в опилках, весь дрожа,
    А холод резал без ножа,
    Терзал за гроздью гроздь.
    Но в эту же погоду,
    На этом же лотке
    Антоновские яблоки
    Лежали налегке.
    Их обнаженной коже
    Морозец не мешал,
    И было непохоже,
    Чтоб кто-нибудь дрожал.
    И самое большое
    И крепкое из всех
    Сказало апельсинам
    И винограду: «Эх!
    Укрыть бы вас покрепче
    От нашинских снегов,
    Да ведь не напасешься
    На вас пуховиков.
    Но вот что я скажу вам,
    Товарищ Виноград,
    На юге жил ученый,
    И у него был сад,
    Где изучал замашки он
    Фисташки и айвы,
    Где, главное, заботился
    Он о таких, как вы.
    Чтоб вы росли и зрели
    Под ветром ледяным,
    Чтобы суровый север
    Казался вам родным.
    Чтоб было вам, как яблокам,
    Не страшно ничего.
    Зовут его Мичуриным —
    Ученого того.
    Ему поставлен памятник
    В Москве, мои друзья.
    В руке он держит яблоко,
    Такое же, как я».
    В эту же минуту,
    Услышав эту речь,
    У апельсинов будто
    Скатилась тяжесть с плеч.
    И сразу встрепенулся
    И счастлив был, и рад,
    И сладко улыбнулся
    Товарищ Виноград.


    1941


    * * *

    Уже заметна воздуха прохлада,
    И убыль дня, и ночи рост.
    Уже настало время винограда
    И время падающих звезд.
    
    Глаза не сужены горячим светом,
    Раскрыты широко, как при луне.
    И кровь ровней, уже не так, как летом,
    Переливается во мне.
    
    И, важные, текут неторопливо
    Слова и мысли. И душа строга,
    Пустынна и просторна, точно нива,
    Откуда вывезли стога.


    1920


    Читателю

    Читатель мой, ненадобно бояться,
    Что я твой книжный шкаф обременю
    Посмертными томами (штук пятнадцать),
    Одетыми в тисненую броню.
    
    Нет. Издана не пышно, не богато,
    В простой обложке серо-голубой,
    То будет книжка малого формата,
    Чтоб можно было брать ее с собой.
    
    Чтобы она у сердца трепетала
    В кармане делового пиджака,
    Чтобы ее из сумки извлекала
    Домохозяйки теплая рука.
    
    Чтоб девочка в капроновых оборках
    Из-за нее бы не пошла на бал,
    Чтобы студент, забывши про пятерки,
    Ее во время лекции читал...
    
    «Товарищ Инбер,— скажут педагоги,—
    Невероятно! Вас не разберешь.
    Вы нарушаете регламент строгий,
    Вы путаете нашу молодежь».
    
    Я знаю — это не педагогично,
    Но знаю я и то, что сила строк
    Порою может заменить (частично)
    Веселый бал и вдумчивый урок.
    
    Теченье дня частенько нарушая
    (Когда сама уйду в небытие),—
    Не умирай же, книжка небольшая,
    Живи подольше, детище мое!


    1963


    Энская высотка

    Возле полустанка
    Травы шелестят.
    Гусеницы танка
    Мертвые лежат.
    
    Черную машину
    Лютого врага
    Насмерть сокрушила
    Русская рука.
    
    Смелостью и сметкой
    Кто тебя сберег,
    Энская высотка,
    Малый бугорок?
    
    Пламенной любовью
    Родину любя,
    Кто своею кровью
    Защитил тебя?
    
    О тебе лишь сводка
    Скажет между строк,
    Энская высотка.
    Малый бугорок.
    
    Чуть заметный холмик...
    Но зато весной
    О тебе напомнит
    Аромат лесной.
    
    О тебе кузнечик
    Меж высоких трав
    Простучит далече,
    Точно телеграф.
    
    Девушка-красотка
    О тебе споет,
    Энская высотка,
    Малый эпизод.
    
    Песнями, цветами
    Век отчизна-мать
    Все не перестанет
    Сына поминать.


    1942




    Всего стихотворений: 19



  • Количество обращений к поэту: 5175





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия