Русская поэзия
Русские поэтыБиографииСтихи по темам
Случайное стихотворениеСлучайная цитата
Рейтинг русских поэтовРейтинг стихотворений

Русская поэзия >> Всеволод Александрович Рождественский

Всеволод Александрович Рождественский (1895-1977)


  • Биография

    Все стихотворения на одной странице


    Ich grolle nicht

    "Ich grolle nicht..." Глубокий вздох органа,
    Стрельчатый строй раскатов и пилястр.
    "Ich grolle nicht..." Пылающий, как рана,
    Сквозистый диск и увяданье астр.
    
    "Ich grolle nicht..." Ответный рокот хора
    И бледный лоб, склоненный под фатой...
    Как хорошо, что я в углу собора
    Стою один, с колоннами слитой!
    
    Былых обид проходит призрак мимо.
    Я не хочу, чтоб ты была грустна.
    Мне легче жить в пыли лучей и дыма,
    Пока плывет органная волна.
    
    Виновна ль ты, что все твое сиянье,
    Лазурный камень сердца твоего,
    Я создал сам, как в вихре мирозданья
    В легенде создан мир из ничего?
    
    Зовет меня простор зеленоглазый,
    И, если нам с тобой не по пути,
    Прощай, прощай! Малиновки и вязы
    Еще живут - и есть, куда идти!
    
    Живут жасмин и молодость на Рейне,
    Цвети и ты обманом снов своих,-
    А мне орган - брат Шумана и Гейне -
    Широк, как мир, гремит: "Ich grolle nicht"..
    
    Ich grolle nicht - "Я не сержусь" (нем.) - слова Гейне, музыка Шумана.


    Береза

    Чуть солнце пригрело откосы
    И стало в лесу потеплей,
    Береза зеленые косы
    Развесила с тонких ветвей.
    
    Вся в белое платье одета,
    В сережках, в листве кружевной,
    Встречает горячее лето
    Она на опушке лесной.
    
    Гроза ли над ней пронесется,
    Прильнет ли болотная мгла,-
    Дождинки стряхнув, улыбнется
    Береза - и вновь весела.
    
    Наряд ее легкий чудесен,
    Нет дерева сердцу милей,
    И много задумчивых песен
    Поется в народе о ней.
    
    Он делит с ней радость и слезы,
    И так ее дни хороши,
    Что кажется - в шуме березы
    Есть что-то от русской души.


    1920-1930

    В путь!

    Ничего нет на свете прекрасней дороги!
    Не жалей ни о чем, что легло позади.
    Разве жизнь хороша без ветров и тревоги?
    Разве песенной воле не тесно в груди?
    
    За лиловый клочок паровозного дыма,
    За гудок парохода на хвойной реке,
    За разливы лугов, проносящихся мимо,
    Все отдать я готов беспокойной тоске.
    
    От качанья, от визга, от пляски вагона
    Поднимается песенный грохот - и вот
    Жизнь летит с озаренного месяцем склона
    На косматый, развернутый ветром восход.
    
    За разломом степей открываются горы,
    В золотую пшеницу врезается путь,
    Отлетают платформы, и с грохотом скорый
    Рвет тугое пространство о дымную грудь.
    
    Вьются горы и реки в привычном узоре,
    Но по-новому дышат под небом густым
    И кубанские степи, и Черное море,
    И суровый Кавказ, и обрывистый Крым.
    
    О, дорога, дорога! Я знаю заране,
    Что, как только потянет теплом по весне,
    Все отдам я за солнце, за ветер скитаний,
    За высокую дружбу к родной стороне!


    1928

    * * *

    В родной поэзии совсем не старовер,
    Я издавна люблю старинные иконы,
    Их красок радостных возвышенный пример
    И русской красоты полет запечатленный.
    
    Мне ведома веков заветная псалтырь,
    Я жажду утолять привык родною речью,
    Где ямбов пушкинских стремительная ширь
    Вмещает бег коня и мудрость человечью.
    
    В соседстве дальних слов я нахожу родство,
    Мне нравится сближать их смысл и расстоянья,
    Всего пленительней для нёба моего
    Раскаты твердых «р» и гласных придыханья.
    
    Звени, греми и пой, волшебная струя!
    Такого языка на свете не бывало,
    В нем тихий шелест ржи, и рокот соловья,
    И налетевших гроз блескучее начало.
    
    Язык Державина и лермонтовских струн,
    Ты — половодье рек, разлившихся широко,
    Просторный гул лесов и птицы Гамаюн
    Глухое пение в виолончели Блока.
    
    Дай бог нам прадедов наследие сберечь,
    Не притупить свой слух там, где ему все ново,
    И, выплавив строку, дождаться светлых встреч
    С прозреньем Пушкина и красками Рублева.
    
    В неповторимые, большие времена
    Народной доблести, труда и вдохновенья
    Дай бог нам русский стих поднять на рамена,
    Чтоб длилась жизнь его, и сила, и движенье!


    Веранда

    Просторная веранда. Луг покатый.
    Гамак в саду. Шиповник. Бузина.
    Расчерченный на ромбы и квадраты,
    Мир разноцветный виден из окна.
    
    Вот посмотри — неповторимо новы
    Обычные явленья естества:
    Синеет сад, деревья все лиловы,
    Лазурная шевелится трава.
    
    Смени квадрат — все станет ярко-красным:
    Жасмин, калитка, лужи от дождя...
    Как этим превращениям всевластным
    Не верить, гамму красок проходя?
    
    Позеленели и пруда затоны
    И выцветшие ставни чердака.
    Над кленами все так же неуклонно
    Зеленые проходят облака.
    
    Красиво? Да. Но на одно мгновенье.
    Здесь постоянству места не дано.
    Да и к чему все эти превращенья?
    Мир прост и честен. Распахни окно!
    
    Пусть хлынут к нам и свет и щебет птичий,
    Пусть мир порвет иллюзий невода
    В своем непререкаемом обличьи
    Такой, как есть, каким он был всегда!


    1965

    Голос Родины

    В суровый год мы сами стали строже,
    Как темный лес, притихший от дождя,
    И, как ни странно, кажется, моложе,
    Все потеряв и сызнова найдя.
    
    Средь сероглазых, крепкоплечих, ловких,
    С душой как Волга в половодный час,
    Мы подружились с говором винтовки,
    Запомнив милой Родины наказ.
    
    Нас девушки не песней провожали,
    А долгим взглядом, от тоски сухим,
    Нас жены крепко к сердцу прижимали,
    И мы им обещали: отстоим!
    
    Да, отстоим родимые березы,
    Сады и песни дедовской страны,
    Чтоб этот снег, впитавший кровь и слезы,
    Сгорел в лучах невиданной весны.
    
    Как отдыха душа бы ни хотела,
    Как жаждой ни томились бы сердца,
    Суровое, мужское наше дело
    Мы доведем - и с честью - до конца!


    1941

    Денис Давыдов

    Герой Двенадцатого года,
    Непобедимый партизан,
    В горячих схватках в честь народа
    Крутил он вихрем доломан.
    
    Гусарской саблею сверкая,
    Строфу свою рубя сплеча,
    Он знал, что муза, «дева рая»,
    Куда как сердцем горяча!
    
    За словом он в карман не лазил,
    Вельмож Олимпа звал на ты,
    Кутил, не вовремя проказил,
    Служил заветам красоты.
    
    И обойденным генералом,
    В Москве, в отставке, свой халат
    Предпочитал придворным балам
    И пестрой радуге наград.
    
    К неуспокоенным сединам
    Внушив насмешливый почет,
    Остался он Беллоны сыном
    И среди старческих невзгод.
    
    Лихой гусар, любил он струнность
    Строфы с горчинкой табака,
    И, волей муз, такая юность
    Eму досталась на века.


    Деревянный медведь

    С приподнятой мордой сторожкой
    Медведь у меня на окне
    С растянутой в лапах гармошкой
    Уселся на низеньком пне.
    
    Родная в нем есть неуклюжесть,
    И ловкость движений притом,
    Когда, хлопотливо натужась,
    Он жмет на басовый излом.
    
    А узкая умная морда,
    Сверкая брусничками глаз,
    Глядит добродушно и гордо
    В мохнатой улыбке на нас.
    
    Кто, липовый плотный обрубок
    Зажав в самодельных тисках,
    Дубленый строгал полушубок
    И лапы в смазных сапогах?
    
    Кто этот неведомый резчик,
    Умелец мечты и ножа,
    Вложивший в безмолвные вещи
    Ту радость, что вечно свежа?
    
    Отменная это работа —
    Художество тех деревень,
    Где с долгого солнцеворота
    Не меркнет и за полночь день.
    
    Старательно, неторопливо
    Рождался медведь под ножом,
    И есть в нем та русская сила,
    Что в Севере дышит моем.
    
    Умелец, никем не воспетый,
    Прими безответный привет!
    Я знаю, за Вологдой где-то
    Есть братски мне близкий поэт.


    1963

    * * *

    Если не пил ты в детстве студеной воды
    Из разбитого девой кувшина.
    Если ты не искал золотистой звезды
    Над орлами в дыму Наварина,
    Ты не знаешь, как эти прекрасны сады
    С полумесяцем в чаще жасмина.
    
    Здесь смущенная Леда раскинутых крыл
    Не отводит от жадного лона,
    Здесь Катюшу Бакунину Пушкин любил
    Повстречать на прогулке у клена
    И над озером первые строфы сложил
    Про шумящие славой знамена.
    
    Лебедей он когда-то кормил здесь с руки,
    Дней лицейских беспечная пряжа
    Здесь рвалась от порывов орлиной тоски
    В мертвом царстве команд и плюмажа,
    А лукавый барокко бежал в завитки
    На округлых плечах Эрмитажа.
    
    О, святилище муз! По аллеям к пруду
    Погруженному в сумрак столетий,
    Вновь я пушкинским парком, как в детстве, иду
    Над прудом с отраженьем Мечети,
    И гостят, как бывало, в лицейском саду
    Светлогрудые птички и дети.
    
    Зарастает ромашкою мой городок,
    Прогоняют по улице стадо,
    На бегущий в сирень паровозный свисток
    У прудов отвечает дриада.
    Но по-прежнему парк золотист и широк,
    И живая в нем дышит прохлада.
    
    Здесь сандалии муз оставляют следы
    Для перстов недостойного сына,
    Здесь навеки меня отразили пруды,
    И горчит на морозе рябина —
    Оттого, что я выпил когда-то воды
    Из разбитого девой кувшина.


    1930

    За круглым столом

    Когда мы сойдемся за круглым столом,
    Который для дружества тесен,
    И светлую пену полнее нальем
    Под гул восклицаний и песен,
    Когда мы над пиршеством сдвинем хрусталь
    И тонкому звону бокала
    Рокочущим вздохом ответит рояль,
    Что время разлук миновало,-
    В сиянии елки, сверканье огней
    И блестках вина золотого
    Я встану и вновь попрошу у друзей
    Простого заздравного слова.
    Когда так победно сверкает струя
    И празднует жизнь новоселье,
    Я так им скажу: "Дорогие друзья!
    Тревожу я ваше веселье.
    Двенадцать ударов. Рождается год.
    Беспечны и смех наш и пенье,
    А в памяти гостем нежданным встает
    Жестокое это виденье.
    Я вижу, как катится каменный дым
    К глазницам разбитого дзота,
    Я слышу - сливается с сердцем моим
    Холодная дробь пулемета.
    "Вперед!" - я кричу и с бойцами бегу,
    И вдруг - нестерпимо и резко -
    Я вижу его на измятом снегу
    В разрыве внезапного блеска.
    Царапая пальцами скошенный рот
    И снег раздирая локтями,
    Он хочет подняться, он с нами ползет
    Туда, в этот грохот и пламя,
    И вот уже сзади, на склоне крутом,
    Он стынет в снегу рыжеватом -
    Оставшийся парень с обычным лицом,
    С зажатым в руке автоматом...
    Как много их было - рязанских, псковских,
    Суровых в последнем покое!
    Помянем их молча и выпьем за них,
    За русское сердце простое!
    Бесславный конец уготован врагу,-
    И с нами на празднестве чести
    Все те, перед кем мы в безмерном долгу,
    Садятся по дружеству вместе.
    За них до краев и вино налито,
    Чтоб жизнь, продолжаясь, сияла.
    Так чокнемся молча и выпьем за то,
    Чтоб время разлук миновало!".


    1943

    Индийский океан

    Две недели их море трепало...
    Океана зеленая ртуть
    То тугою стеною стояла,
    То скользила в наклонную муть,
    И скрипучее солнце штурвала
    Вчетвером не могли повернуть.
    
    На пятнадцатый день, урагана
    Ледяную прорвав крутоверть,
    Им раскрылся, как мякоть банана,
    Ржавый месяц, прорезавший твердь.
    И зарделись зрачки капитана,
    В сотый раз обманувшего смерть.
    
    В крутобокой каюте от жара
    Он четырнадцать суток подряд
    Со стрелою в груди, как гагара,
    Бился об пол, стонал невпопад,
    И мутней смоляного отвара
    Растекался по мускулам яд.
    
    "День мой выпили жадные пчелы.
    Черный вымпел, приходишь ты в срок!
    Бросим якорь за пеной атолла,
    Закопаем бочонок в песок
    Для нее, для девчонки веселой,
    Чьи насмешки пьянее, чем грог!"
    
    Он бы мог замечтаться о чуде,
    Заглядеться на пламя волос -
    Но они... эти черные люди...
    Рви, хватай их, родительский пес!
    Унеси его в дюны, в безлюдье,
    Где он худеньким мальчиком рос...
    
    Он проснется на родине. Или
    Пусть кладут ему руки крестом,
    Пусть зашьют, как уж многих зашили,
    В грубый холст с корабельным ядром
    И к зеленой прозрачной могиле
    Спустят за борт под пушечный гром!
    
    Вот лежит он: камзол, треуголка,
    В медальоне под левой рукой
    Черный ангел Миссури, креолка
    (Ткань натянута грудью тугой)
    В кринолине вишневого шелка,
    Золотиста, как отмель и зной.
    
    Не под тем ли коричневым взглядом -
    Светляками тропических стран -
    Жизнь была и блаженством и адом
    Для твоей седины, капитан?
    Мы на грудь твою с кортиком рядом
    Незабвенный кладем талисман.
    
    Завтра, завтра... Как скупо, как мало
    В этой колбе песочных минут!
    Завтра сам на приказ адмирала
    Встанешь ты на прощальный салют.
    И тугие закатные скалы
    Морю родины гром отдадут...
    
    . . . . . . . . . . . . . . .
    
    В этой раковине так странно,
    Так настойчиво повторены
    Гул Индийского океана,
    Ребра отмелей, выгиб волны,
    Что выходят на остров песчаный,
    Словно пальмы, старинные сны.
    
    Четко взвешен мой мир на ладони.
    Океания! Солнце чудес!
    Я плыву черепахой в затоне,
    Где разросся коралловый лес,
    И стоит мое сердце на склоне
    Изумрудных, как в детстве, небес.


    1920-1930

    Капитан

                 Памяти А. С. Грина
    
    Пристанем здесь, в катящемся прибое,
    Средь водорослей бурых и густых.
    Дымится степь в сухом шафранном зное,
    В песке следы горячих ног босых.
    
    Вдоль черепичных домиков селенья,
    В холмах, по виноградникам сухим,
    Закатные пересекая тени,
    Пойдем крутой тропинкой в Старый Крым!
    
    Нам будет петь сухих ветров веселье.
    Утесы, наклоняясь на весу,
    Раскроют нам прохладное ущелье
    В смеющемся каштановом лесу.
    
    Пахнёт прохладной мятой с плоскогорья,
    И по тропе, бегущей из-под ног,
    Вздохнув к нам долетевшей солью моря,
    Мы спустимся в курчавый городок.
    
    Его сады в своих объятьях душат,
    Ручьи в нем несмолкаемо звенят,
    Когда проходишь, яблони и груши
    Протягивают руки из оград.
    
    Здесь домик есть с крыльцом в тени бурьянной,
    Где над двором широколистый тут.
    В таких домах обычно капитаны
    Остаток дней на пенсии живут.
    
    Я одного из них запомнил с детства.
    В беседах, в книгах он оставил мне
    Большое беспокойное наследство -
    Тревогу о приснившейся стране,
    
    Где без раздумья скрещивают шпаги,
    Любовь в груди скрывают, словно клад,
    Не знают лжи и парусом отваги
    Вскипающее море бороздят.
    
    Все эти старомодные рассказы,
    Как запах детства, в сердце я сберег.
    Под широко раскинутые вязы
    Хозяин сам выходит на порог.
    
    Он худ и прям. В его усах дымится
    Морской табак. С его плеча в упор
    Глядит в глаза взъерошенная птица -
    Подбитый гриф, скиталец крымских гор.
    
    Гудит пчела. Густой шатер каштана
    Пятнистый по земле качает свет.
    Я говорю: "Привет из Зурбагана!",
    И он мне усмехается в ответ.
    
    "Что Зурбаган! Смотри, какие сливы,
    Какие груши у моей земли!
    Какие песни! Стаей горделивой
    Идут на горизонте корабли.
    
    И если бы не сердце, что стесненно
    Колотится, пошел бы я пешком
    Взглянуть на лица моряков Эпрона,
    На флот мой в Севастополе родном.
    
    А чтоб душа в морском жила раздолье,
    Из дерева бы вырезал фрегат
    И над окном повесил в шумной школе
    На радость всех сбежавшихся ребят".
    
    Мы входим в дом, где на салфетке синей
    Мед и печенье - скромный дар сельпо.
    Какая тишь! Пучок сухой полыни,
    И на стене портрет Эдгара По.
    
    Рубином трубки теплится беседа,
    Высокая звезда отражена
    В придвинутом ко мне рукой соседа
    Стакане розоватого вина.
    
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    
    Как мне поверить, вправду ль это было
    Иль только снится? Я сейчас стою
    Над узкою заросшею могилой
    В сверкающем, щебечущем краю.
    
    И этот край назвал бы Зурбаганом,
    Когда б то не был крымский садик наш,
    Где старый клен шумит над капитаном,
    Окончившим последний каботаж.


    1937

    Корсар

    В коридоре сторож с самострелом.
    Я в цепях корсара узнаю.
    На полу своей темницы мелом
    Начертил он узкую ладью.
    
    Стал в нее, о грозовом просторе,
    О холодных звездных небесах
    Долго думал, и пустое море
    Застонало в четырех стенах.
    
    Ярче расцветающего перца
    Абордажа праздничная страсть,
    Первая граната в самом сердце
    У него разорвалась.
    
    Вскрикнул он и вытянулся. Тише
    Маятник в груди его стучит.
    Бьет закат, и пробегают мыши
    По диагонали серых плит.
    
    Все свершил он в мире небогатом,
    И идет душа его теперь
    Черным многопарусным фрегатом
    Через плотно запертую дверь.


    Любовь

    Не отдавай в забаву суесловью
    Шесть этих букв, хотя к ним мир привык.
    Они — огонь. «Любовь» рифмует с «Кровью»
    Приметливый и мудрый наш язык.
    
    «Любовь» и «Кровь». Покуда сердце бьется
    И гонит в теле крови теплоту,
    Ты словно пьешь из вечного колодца,
    Преобразив в действительность мечту.
    
    От тусклых дней в их неустанной смене,
    Когда порою сердцу все мертво,
    В нежданный мир чудесных превращений
    Тебя любви уводит торжество.
    
    Вот женщина, в которой столько света,
    Друг в непогоду, спутница в борьбе,—
    И сразу сердце подсказало: эта,
    Да, только эта — луч в твоей судьбе!
    
    Пускай она мечты твоей созданье,
    Одно воображение твое —
    С ней вечности горячее дыханье
    Уже легло в земное бытие.
    
    Как зов, дошедший из глубин столетий,
    Как вспышка света за порогом тьмы,
    И наш огонь возьмут в наследство дети,
    Чтобы войти в бессмертье, как и мы.


    Январь 1946

    Мельница

    Три окна, закрытых шторой,
    Сад и двор - большое D.
    Это мельница, в которой
    Летом жил Альфонс Доде.
    
    Для деревни был он странен:
    Блуза, трубка и берет.
    Кто гордился: парижанин,
    Кто подтрунивал: поэт!
    
    Милой девушке любовник
    Вслух читал его роман,
    На окно ему шиповник
    Дети ставили в стакан.
    
    Выйдет в сад - закат сиренев,
    Зяблик свищет впопыхах.
    (Русский друг его - Тургенев -
    Был ли счастлив так "в степях"?)
    
    Под зеленым абажуром
    Он всю ночь скрипел пером,
    Но, скучая по Гонкурам,
    Скоро бросил сад и дом,
    
    И теперь острит в Париже
    На премьере Opera.
    Пыль легла на томик рыжий,
    Недочитанный вчера...
    
    Но приезд наш не случаен.
    Пусть в полях еще мертво,
    Дом уютен, и хозяин
    Сдаст нам на зиму его.
    
    В печке щелкают каштаны,
    Под окошком снег густой...
    Ах, пускай за нас романы
    Пишет кто-нибудь другой!


    * * *

    Мне снилось... Сказать не умею,
    Что снилось мне в душной ночи.
    Я видел все ту же аллею,
    Где гнезда качают грачи.
    
    Я слышал, как темные липы
    Немолчный вели разговор,
    Мне чудились иволги всхлипы
    И тлеющий в поле костер.
    
    И дом свой я видел, где в окнах,
    Дрожа, оплывала свеча.
    Березы серебряный локон,
    Качаясь, касался плеча.
    
    С полей сквозь туманы седые
    К нам скошенным сеном несло,
    Созвездия - очи живые -
    В речное гляделись стекло.
    
    Подробно бы мог рассказать я,
    Какой ты в тот вечер была;
    Твое шелестевшее платье
    Луна ослепительно жгла.
    
    И мы не могли надышаться
    Прохладой в ночной тишине,
    И было тебе девятнадцать,
    Да столько же, верно, и мне.


    1933

    * * *

    На пустом берегу, где прибой неустанно грохочет,
    Я послание сердца доверил бутылке простой,
    Чтоб она уплывала в далекие синие ночи,
    Поднимаясь на гребень и вновь опадая с волной.
    
    Будет плыть она долго в созвездиях стран небывалых,
    Будут чайки садиться на скользкую темень стекла,
    Будет плавиться полдень, сверкая на волнах усталых,
    И Плеяды глядеться в ночные ее зеркала.
    
    Но настанет пора - наклоняясь со шлюпки тяжелой,
    Чьи-то руки поймают посланницу дальних широт,
    И пахнут на припеке ладонью растертые смолы,
    А чуть дрогнувший голос заветные буквы прочтет.
    
    Свежий ветер разгладит листок мой, закатом согретый,
    Дымный уголь потонет над морем в лиловой золе,
    И расскажет потомкам воскресшее слово поэта
    О любви и о солнце на старой планете - Земле!


    1938

    Некрасов

    Зеленая лампа чадит до рассвета,
    Шуршит корректура, а дым от сигар
    Над редкой бородкой, над плешью поэта
    Струит сладковатый неспешный угар.
    
    Что жизнь — не глоток ли остывшего чая,
    Простуженный день петербургской весны,
    Сигары, и карты, и ласка простая
    Над той же страницей склоненной жены?
    
    Без сна и без отдыха, сумрачный пленник
    Цензуры, редакций, медвежьих охот,
    Он видит сейчас, разогнув «Современник»,
    Что двинулся где-то в полях ледоход.
    
    Перо задержалось на рифме к «свободе»,
    И слышит он, руки на стол уронив,
    Что вот оно, близко, растет половодье
    На вольном просторе разбуженных нив...
    
    Иссохшим в подушках под бременем муки
    Ты, муза, России его передашь.
    Крамской нарисует прозрачные руки
    И плотно прижатый к губам карандаш.
    
    А слава пошлет похоронные ленты,
    Венки катафалка, нежданный покой
    Да песню, которую хором студенты
    Подхватят над Волгой в глуши костромской.
    
    И с этою песней пойдут поколенья
    По мерзлым этапам, под звон кандалов
    В якутскую вьюгу, в снега поселений,
    В остроги российских глухих городов.
    
    И вырастет гневная песня в проклятье
    Надменному трону, родной нищете,
    И песню услышат далекие братья
    В великой и страстной ее простоте.


    1928

    Охотник Вассо

    Сух и прям, в изодранном бешмете,
    С серым лопухом на голове,
    Он стоит, как сосны на рассвете,
    В ледяной сверкающей траве.
    
    Верному клинку не надо точки.
    Что за старость - восемьдесят лет!
    Турий рог на кованой цепочке
    Подарил ему когда-то дед,
    
    Чтоб с тех пор не сакли - там, над кручей,
    Не кизячный, слишком душный дым,
    А в клочки разодранные тучи
    Он любил над лесом снеговым!
    
    Чтобы верил сердцем только глазу,
    Чуял тура, знал олений след,
    Бил орла, медведя и ни разу
    Не нарушил дедовский завет.
    
    Так и жил он: легче водопада,
    Злей костра. Кончая снежный век,
    Как ружье приподнятого взгляда
    Не опустит этот человек!
    
    Что ж, Вассо, на шкур медвежьих ворох
    Крепче ставь кремневое ружье.
    Круче сыпь зернистый сизый порох
    В это сердце - гулкое, мое!
    
    Пусть и я, в свою победу веря,
    Прыгая с ручьями по камням,
    Раньше всех услышу запах зверя
    И, ударив, промаха не дам!


    1930

    Парк Победы

    Вот она — молодая награда
    За суровые дни и труды!
    Мы, былые бойцы Ленинграда,
    В честь побед разбивали сады.
    
    Мы сажали их в грозные годы
    На распаханном пепле войны,
    И вхожу я под свежие своды
    Так, как входят в свершенные сны.
    Здесь, на почве суровой и жесткой,
    
    В полукруге бетонных громад,
    Клены-кустики, липы-подростки
    Вдоль дорожек построились в ряд.
    
    Но в зеленой толпе отыскать я
    Не могу уж свое деревцо,
    Что к заре простирает объятья
    И прохладою дышит в лицо.
    
    Все курчавые, все одногодки,
    Все веселые, как на подбор,
    Смотрят липы сквозь прорезь решетки
    И неспешный ведут разговор.
    
    На скамье, в вечереющем свете,
    Я гляжу, как в аллеях родных
    Ждут влюбленные, кружатся дети,
    Блещут искры снопов водяных.
    
    Как в пронизанном солнцем покое,
    Молчаливую думу храня,
    Воплощенные в бронзе герои
    Дышат с нами спокойствием дня.
    
    И, широкою песней о мире
    Осеняя пруды и гранит,
    На своей густолиственной лире
    Парк Победы бессмертно шумит.


    1958

    Рисунок Пикассо

    Певучим, медленным овалом
    Пленительно обведена,
    Встает виденьем небывалым
    Белее лилии - она.
    
    Голубки нежной трепетаньем
    Ее лицо окаймлено,
    И вся она - любви сиянье,
    Зарей вошедшее в окно.
    
    Должно быть, так из глуби синей
    Веков, клубящихся вдали,
    Вставал когда-то лик богини
    В мечтах измученной земли.
    
    Неугасимой мысли слово
    Она несет через эфир -
    Надежда века золотого
    С именованьем кратким: МИР,
    
    И, над волненьями вселенной
    Сдержав злой воли колесо,
    Ее, как росчерк вдохновенный,
    Бессмертью отдал Пикассо.


    1961

    Розина

    Долго в жилах музыка бродила,
    Поднимая темное вино...
    Но скажи мне, где все это было,
    Где все это было, так давно?
    
    Свет погас, и стали вы Розиной...
    Дом в Севилье. Полная луна.
    Звон гитары - рокот соловьиный -
    Градом бьет в полотнище окна.
    
    Жизни, счастья пылкая возможность!
    Разве сердца удержать полет
    В силах тщетная предосторожность,
    Стариковской ревности расчет?
    
    Доктор Бартоло в камзоле красном,
    Иезуит в сутане, клевета,
    Хитрая интрига - все напрасно
    Там, где сцена светом залита!
    
    Опекун раздулся, точно слива,
    Съехал набок докторский парик,
    И уже влюбленный Альмавива
    Вам к руке за нотами приник.
    
    Вздохи скрипок, увертюра мая.
    Как и полагалось пьесам встарь,
    Фигаро встает, приподнимая
    Разноцветный колдовской фонарь.
    
    И гремит финал сквозь сумрак синий.
    Снова снег. Ночных каналов дрожь.
    В легком сердце болтовню Россини
    По пустынным улицам несешь.
    
    Льется, тает холодок счастливый,
    Звезды и ясны и далеки.
    И стучат, стучат речитативы
    В тронутые инеем виски.
    
    Доброй ночи, милая Розина!
    В мутном круге ширится луна.
    Дом молчит. И в зареве камина
    Сам Россини смотрит из окна.


    1920-1930

    Сосны Райниса

    Колючие травы, сыпучие дюны
    И сосны в закатной туманной пыли,
    Высокие сосны, тугие, как струны
    На гуслях рапсодов латышской земли.
    
    За ними взбегает Янтарное море
    На сглаженный ветром ребристый песок,
    И горькая пена в усталом узоре,
    Слабея и тая, ложится у ног.
    
    Склоняясь в крылатке над тростью тяжелой,
    С помятою черною шляпой в руке
    Стоит он, вдыхая вечерние смолы,
    На темном, остывшем от зноя песке.
    
    Оставили след свой суровые годы
    В морщинах, в короткой его седине,
    Но те же глаза сквозь туман непогоды
    Глядят, разгораясь в холодном огне.
    
    Быть может, и радость приходит все реже,
    И медлит в полете раздумчивый стих,
    Но он не сдается — ведь сосны все те же
    И та же могучая поступь у них!
    
    Пусть яростно ветры над ними несутся,
    Пусть давит им плечи дождливая муть,
    Их можно сломать, но они не согнутся,
    Со скрипом, со стоном, но выпрямят грудь.
    
    И, в дюны впиваясь пятой узловатой,
    Как мачты тугие, гудя в высоте,
    Несут они берег — свой парус косматый —
    К бессонному солнцу и вечной мечте.


    1960

    Цветок Таджикистана

    Две бортами сдвинутых трехтонки,
    Плащ-палаток зыбкая волна,
    А за ними струнный рокот тонкий,
    Как преддверье сказочного сна.
    
    На снегу весеннем полукругом
    В полушубках, в шапках до бровей,
    С автоматом, неразлучным другом,
    Сотня ожидающих парней.
    
    Вот выходят Азии слепящей
    Гости в тюбетейках и парче,
    С тонкой флейтой и домброй звенящей,
    С длинною трубою на плече.
    
    И в струистом облаке халата,
    Как джейран, уже летит она...
    Из шелков руки ее крылатой
    Всходит бубен - черная луна.
    
    Пальцами слегка перебирая,
    Косы вихрем отпустив вразлет,
    Кружится на месте - золотая -
    И ладонью в тонкий бубен бьет.
    
    То сверкнет в полете, как стрекозы,
    То растет, как стебель, не дыша,
    И как будто рассыпает розы
    Шелком шелестящая душа.
    
    Кто тебя в трясины и болота
    Бросил, неожиданный цветок?
    Кто очарованием полета,
    Как костер, в снегах тебя зажег?
    
    Многие припомнят на привале
    Иль в снегах, ползя в ночной дозор,
    Этот угольком в болотной дали
    Черный разгорающийся взор.
    
    Даже мне, как вешних гроз похмелье,
    В шалаше, на вереске сыром,
    Будут сниться косы, ожерелье
    И бровей сверкающий излом...
    
    Там, в груди, уже не гаснет рана,
    И забыть никак я не могу
    Золотой тюльпан Таджикистана,
    Выросший на мартовском снегу.


    1942

    * * *

    Чуть пламенело утро над Багдадом,
    Колеблемое персиковым ветром,
    Когда калиф Абу-Гассан Девятый,
    Свершив положенное омовенье,
    Покинул душной спальни полумрак.
    
    Он шел садами, раздвигая лозы,
    И грудь под распахнувшимся халатом
    Вдыхала золотистую прохладу,
    Даря благоухающему ветру
    Чуть слышную ночную теплоту,
    
    И легкою была его походка,
    А радостное головокруженье
    Калифа задержало у бассейна,
    Когда по изволению аллаха
    Его очам предстала Красота.
    
    Гибка, как трость, стройна, как буква Алеф,
    Легка, как облако, смугла, как персик,
    Переступив чрез павшие одежды,
    Она по мутно-розовым ступеням
    Упругим лотосом вошла в бассейн...
    
    Когда насытились глаза калифа,
    А сердце стало как тугие струны,
    Он продолжал свой путь, кусая розу
    И повторяя первый стих поэмы,
    Которую он начал в этот день:
    
    - "В бассейне чистое я видел серебро..."


    1920-1930

    Юность тех дней

              Памяти Ларисы Рейснер -
            спутницы университетских дней
    
    От наших дружб, от книг университета,
    Прогулок, встреч и вальсов под луной
    Шагнула ты, не дописав сонета,
    В прожектора, в ночной октябрьский бой.
    
    Сгорали дни и хлопали, как ленты
    Матросских бескозырок. В снежный прах,
    В огонь боев, в великие легенды
    Входила ты на алых парусах.
    
    Что пыль веков перед прищуром глаза
    У линз бинокля, перед языком
    Ночных атак и точного приказа,
    С сердцами говорящего, как гром!
    
    В нем дем блеск и свет, в нем жизни утвержденье,
    Огонь мечты, прозренье чертежа
    И лучшее твое стихотворенье,
    Сверкнувшее, как острие ножа.
    
    А город мой, свидетель грозной славы,
    Весь устремленный в светлые года,
    Живет в тебе, как первенец державы,
    Как зодчий нашей мысли и труда.
    
    И если Революция когда-то
    Предстанет нам, как юность, это ты,
    Ты, женщина, союзница бушлата,
    Возьмешь ее прекрасные черты!..


    1932



    Всего стихотворений: 26



  • Количество обращений к поэту: 4583





    Последние стихотворения


    Рейтинг@Mail.ru russian-poetry.ru@yandex.ru

    Русская поэзия